Школа. Никому не говори. Том 6 - Руфия Липа

свои блаженные планы. – Белены, что ли, объелась?!.. Как до такого бреда можно додуматься только было?! Год учиться осталось! Не для того я тебя, баранью остолопину, десять лет канифолила, чтобы дешёвая шкура твоя по ПТУ зассанным болталась!

Женщина, выпавшая в осадок от спонтанного заявления отпрыска, надулась грозной бочкой, готовая защищать бесценный одиннадцатый год обучения в школе № 7 любой ценой. Девочка, подняв ничего не подозревавшей матери давление своим громким требованием, понимала, что быть войне, и смело приготовилась драться до последней капли крови.

Между ними никогда не было разумных спокойных диалогов, в которых подросток могла бы отстоять свои желания – не то что предъявить. На Солнечном 27 единственно правильной, неоспоримой являлась позиция старшей Поспеловой. Любое противное мнение, неповиновение или, сохрани Боже, тщедушная его попытка карались в зародыше – беспощадно, остервенело, без права на помилование.

Шура в семейной вотчине выстроила настолько радикальный тоталитаризм, что взбалмошное заявление несмышлёной школьницы вырвало у неё почву из-под ног. Люба, её замечательная послушная Люба, вдруг хочет уйти из школы! Бросить всё да исчезнуть в никуда! Почему? Как? Зачем? Ведь ничего не предвещало беды. Девочка училась, примерно себя вела. Что пошло не так? Огорошенная, перепуганная, Александра, не умевшая, да и не желавшая вести конструктивные диалоги, взаимовыгодно договариваться, идти – Господи упаси – на компромиссы, была взбешена до безобразия.

Бразильский страстный сериал, чьего продолжения кассир этим вечером трепетно ждала пуще манны небесной, оказался позабыт-позаброшен. Василий, оставшийся на ж/д в ночную смену вместо выходного коллеги, в назревшем семейном балагане участвовать никак не мог. Да и зачем? Григорьевна обходилась без помощи малахольного мужа, когда продавливала безжалостным паровым катком домашние интересы.

– Что плохого в ПТУ? – поспорила девочка. – Закончу, смогу работать по специальности и одновременно учиться на заочном в вузе! У меня будет две корочки!

– Бредни собачьи! Откуда понабралась их дурья твоя башка?! – Женщина подскочила с дивана, не заметив, как измученный пульт от телевизора, перемотанный скотчем, жалобно треснулся об пол. – А-а-а, знаю! От подружки-шалавы понахапалась гавна всякого! С кем поведёшься – от того и наберёшься! И как скоро мне ждать, когда ты прошмандовкой по помойкам побираться будешь?

– Нет у меня в подругах никаких шалав! – вспыхнула тихоня, задетая за живое, приученная оправдываться с незапамятных времен за несовершенные грехи.

– Прям-таки нету?! А вульгарная лохудра с красными патлами? Сразу видно, подстилка кабацкая!

– Ната нормальная! В институт сама поступила! Школу хорошо закончила! Стипендию получает! Зачем наговариваешь? Вечно тебе из моих подруг никто не нравится!

– Выбирала бы нормальных – слова бы поперёк не сказала! А то всё отребье домой тащишь! В приличных семьях девочки шваль десятой дорогой обходят, а ты одну шушеру паршивую собираешь! Что Лыткина со своей толстой мамкой озабоченной, что шлюха Наташа! Одна Виноградова нормальная, и то с тобой якшаться не стала, потому что цену себе знает! Казачка всё-таки породистая, достоинство ронять не хочет! А ты к босоте голожопой липнешь! Бросить школу она размечталась, морда кобылья! Я тебе брошу, шавка сиволапая! Идиотка малахольная! Мозги курячьи совсем прогнили! Когда скурвиться успела?!

– Хватит обзываться! – заорала Люба, распалённая праведным гневом, не выдержав лавины оскорблений. – На себя посмотри! Учиться в школе я не буду! Ненавижу и свой класс, и Бортник, и нашу станицу! Один уроды вокруг! Сказала, свалю – значит, свалю отсюда!

– Да кто тебя любить-то заставлял, ослина пустоголовая?! – Хозяйка, изогнувшись, подпрыгнула зверем к ней. – Твоя задача – учиться, а не любови искать! Не пущу никуда! Не думай даже! Кому ты, каракатица, будешь в том ПТУ нужна?! Щас школу бросишь с дури, потом локти кусать будешь, только не достанешь! Лишь бы деньги родительские зря потратить да кровь мою пить!

– Наоборот, радуйся, что сдриснуть из хаты хочу! Всё равно бы через год сбежала восвояси, а так завтра с утра пораньше ноги моей здесь не будет! Некому станет денёчки твои старческие портить! Заживёшь без меня припеваючи!

Железнодорожница позеленела от озвученной перспективы. Даже призрачная возможность потери контроля над ребёнком, зависимым и подчинённым, вгоняла её в мученическую тоску.

– Под забором с голоду сдохнешь, неумеха ленивая! Руки из жопы! – надавила она на излюбленную тему дочкиной несостоятельности, через которую всегда выигрывала. – Ведь палец о палец ударить не способна, кулёма!

– Научусь! – прилетел смелый уверенный ответ.

Александра, перепугавшись не на шутку, видя, что подросток не играется и настроена серьёзно, зигзагами заметалась по залу. По телику объяснялись в чувствах симпатичные бразильские актеры, впервые не получившие от старших Поспеловых должного внимания к своей вовлекающей игре.

– Что за кровопийца?! Откуда столько жестокости к родной матери? Кормила, поила, а что в ответ?.. Ведь, глиста ходячая, как в масле сыр катаешься! Вконец зажралась! Чего не хватает-то?!

– Жить, мама, хочу, а не тухнуть плесенью! – выдала Люба со слезами на глазах. – Хочу днюхи нормальные с кучей друзей, а не четыре стены вместо праздника!

– Ишь ты! – Подбоченилась старшая и со злой насмешкой выпалила: – То-то правильно мы гостей не звали и твоим хотелкам не потакали! И без того оборзевшая вымахала!

Выкрикнутое – чисто из страха, бессилия, пусть и в пылу ссоры – поранило тихоню без ножа. Яркие, счастливые дни рождения для неё были тщетной, несбыточной мечтой, и материнское циничное признание в пустой экономии да намеренном затворничестве усугубило укоренившееся чувство ненужности в родном доме.

Александра, подметив, что злое слово возымело эффект, распалилась пуще прежнего и, пока подросток не очухалась от пойманной слабины, швырнула в неё свою рабочую сумку, завалявшуюся в кресле со вчерашнего дня. Вещь грохнулась мешком о стену, затем шмякнулась на пол, разбросав из нутра всякую ерунду: огрызки печенья, несвежие носовые платки, мятые купюры да грязные монеты, склянки с валерьянкой.

Следом за сумкой подлетела родительница и врезала дочери, успевшей увернуться от сомнительного снаряда, несколько проворных размашистых оплеух. Десятиклассница, попутав от болючих ударов, начала лупить в ответку.

– Ах, вот как ты, дрянь малолетняя, с матерью?! – Шура, охолонув от сдачи, отступила и, собрав губы в тоненькую бледную ниточку, сжала кулаки. – Чего несёт тебя восвояси? Жизни красивой захотела? Беги-беги, там таких только и ждут, чтобы по рукам пустить! Заработает она! Понятно, чем! Жадная до денег мерзавка! Всегда слюни на чужие гроши пускала! Учиться не хочу, трудиться – тоже, жениха ей богатого подавай! Бездельница! Вернись с ублюдком в подоле, попробуй, – ноги поотрываю!

– Не вернусь! Сдохну под забором, а назад не приду! – заголосила Люба, вовсю включившись в перепалку и забыв о первоначальной цели. – Ты учила, что мужика надо побогаче захомутать! А сейчас орёшь,