Школа. Никому не говори. Том 6 - Руфия Липа

– Батюшки святы! Совсем скурвилась, полоумная?!.. Правильно Элка говорила, что тебе в дурдоме место! В смирительной рубашке жизнь никчёмную закончишь! Ненормальная! Господи, за что?! Неужели мало я лишений хлебнула, что ты выродков-детей мне подкинул?! Изверги! Чем я заслужила на старости такое наказание? – Григорьевна всплеснула руками, взбешённое лицо её исказилось гримасой горя, боли и страданий. – Поедом жрёте! Всё дай и дай, а как мать родную послушать, ума-разума взять, так грязной сракой поворачиваетесь! Хамите, будто я вражина, чужой человек! В чём я грешна, что вырастила уродов моральных?! Со скотиной так не обращаются, как сын и дочь – со мной! Неблагодарные! Лучше удавиться, чем сволочей в детях иметь!

Женщина разрыдалась. Громогласные завывания заполонили зал, и Любе показалось, что через открытую форточку причитания уже привлекли внимание соседей. Испугавшись, тихоня попыталась успокоить мать, но не тут-то было. Александра раненой косулей метнулась к выходу на улицу – чудовищные всхлипывания и стоны выкатились жуткой руладой во двор.

Девушка, волнуясь, побежала следом. Видя, как заплетаются ноги обиженной родительницы на порожках, она постаралась подхватить её под локоть, но тщетно. Грузное тело старшей Поспеловой мученически грохнулось на колени посреди ступенек, женщина мешком покатилась вниз, в мольбе задирая руки к небу.

Через облезлую рабицу виднелись сальные рожи нелюбимых соседей. У Лосей были гости – сборище сомнительных персонажей совсем не гражданской наружности. Шура, будучи всегда тем самым человеком, что накрепко убеждал дочку ни под каким предлогом не выносить сор из избы, от лицезрения гадостной компашки алкоголиков, воров и тунеядцев, запричитала кошмарным рёвом ещё громче, чем внутри дома.

– Никому я не нужна! Стакан воды никто на старости лет не поднесёт! Вырастить изверга! Эгоистка треклятая, ни в грош мать не ставишь! Родила дрянь на свою голову! Ничего святого нет! Живу в аду из-за дочери-кровопийцы! Свинья неблагодарная! Только и можешь, что в гроб меня загонять, со свету сживать! Умру, люди добрые тебя сгноят, что мать не берегла! Позорься, скотинушка, позорься, как ты с родными обращаешься!

Школьница застыла, красная как рак, не зная, куда деться со стыда. Лоси, забыв о выпивке и сальных разговорчиках, гнусно ржали. Вопли Григорьевны, несомненно, были слышны на участках других соседей, что как раз вечерком ковырялись в огородах, готовя землю к холодам.

Юной особе хотелось провалиться под землю от срама, лишь бы не быть невольным участником концерта. Она покусилась успокоить истерившую женщину, но та разошлась не на шутку. Железнодорожница и раньше позволяла себе орать на мужа и дочь за стенами хаты, но то, что происходило сейчас, случилось впервые, и подросток не знала, как реагировать. На хозяйской коленке, ударенной о бетонный скол ступеньки, образовалась ссадина, знатно сочившаяся кровью.

– Умру, раз никому не нужна! – исходилась криком на всю улицу товарный кассир. – Пусть тебе, неблагодарная, совестно будет, как мать родную довела до ручки! Хорошие дети так не поступают! Руки на себя наложу!

– У тебя рана! Я йод принесу! – выпалила школьница, вконец растерявшись от публичного унижения, и побежала в дом за лекарством.

Одна комната, вторая – раствор, что употреблялся Поспеловыми направо да налево, как назло испарился из всех доступных мест. Найдя с горем пополам остаток его на дне баночки, завалявшейся в столе отца, тихоня вышла наружу, но матери на прежнем месте не оказалось. Она обошла огород, палисадник, сараи – никого.

– Мам?! – позвала девочка, встревожившись. – Мама! Мамочка! Ма-а-а-а-а-ма-а-а-а!!!

Пустота и пугающая тишина. Никаких звуков с соседних участков. Лосей с бригадой приспешников куда-то ветром сдуло. Люба бродила и бродила, не понимая, в чём дело, куда делась мать. Шумел орешник, от прохладного ветра юное тело зябло. Воображение виновато рисовало безрадостные картины. Школьница дёргалась, металась, в страхе сжимая руки на груди, слабо надеясь на хороший исход.

«Может, просто вышла к кому из соседей? Сидит там и жалуется? Пусть лучше проклинает меня у Чумака в хате, чем…» – Выпускница не успела додумать мысль до конца, как со стороны огорода хмурой тенью вышла Александра Григорьевна.

На ней не было лица. Бледная, суровая, как изваяние надгробного памятника, Поспелова старшая, увидев всполошенную заплаканную дочку, неожиданно произнесла:

– Чего ты, доченька?! Убивалась тут, наверное? Иди сюда, золотце!

– Я тебя везде искала. – Девочка несмело подошла к товарному кассиру и нырнула в её крепкие щедрые объятья. – Где ты была?

– Неважно. Не думай об этом.

Подняв взгляд, тихоня застыла. На шее матери, ровно посередине, проходила ожерельем свежая вспухшая запёкшаяся полоса.

– Что это?!

– Ничего. Мелочи. Не обращай внимания. Пойдём в дом?

Щёлкала секундная стрелка настенных часов, которые хозяйка когда-то задорого выкупила у толкача зарубежного эксклюзива. Приобретённая вещь оказалась бракованной – маятник, ради которого щедро раскошелилась Поспелова, висел бесполезной сосулькой и ходить не собирался.

Дамы уселись на диван. Бразильский сериал закончился. Вместо него нагнетал обстановку ведущий новостей.

– Что с твоей шеей? – повторила девочка волновавший её вопрос.

– Эх, доченька! – Григорьевна обвиняюще глянула на неё. – Довела ты меня, что я жить расхотела. Это след от верёвки. Повеситься я думала.

Люба сглотнула. Рот её, не в силах выдать хоть какой-то писк, намертво запечатался.

– Петлю надела, хотела прыгнуть, но одумалась, – продолжила Шура. – На кого я тебя, дурёху, оставлю?

Дочка заревела. Красивое личико перекосилось в гримасе ужаса, отчаяния и повинной безнадёжности.

– Батько ни на что не годен. Не поднимет он тебя! Скатитесь в тартарары, с голоду сдохнете. Когда Лена школу оканчивала, сердечный приступ мать хватил – и что мой брат Толик? До ума дочку довёл? Куда там! Спился, к новой бабе сбежал! Мужикам доверять нельзя! Не хочу, чтобы ты, кровь родная, в шкуре Ленки очутилась! Школу надо окончить. В институт поступить. Выучиться, на ноги встать. А тогда уже о любви мечтать да о деньгах. Нечего и помышлять, чтобы учёбу бросить! Поняла?

Десятиклассница, давясь соплями, ретиво закивала.

– Место, где я вешалась, не покажу. Бояться будешь. Не плачь, Любонька! – Мама крепко прижала ревущую школьницу к себе. – Всё же хорошо! Я жива-здорова, ничего не случилось. Давай просто забудем об этом, чтобы ты не переживала, как мать до петли довела! Все ругаются, все мирятся. Я вот что скажу…

Тихоня, кое-как успокоившись, протяжно вздохнула, готовая преданно внимать любому наказу.

– Что поделать, раз мне дети неблагодарные достались! Сынуля не ездит, не вспоминает. Сколько на лярв деньжат вхолостую спускает – лучше бы мать порадовал, помог бы! Ты спишь да видишь, как из дома сбежать. Кто дохаживать родителей будет, как не дочь родная? Твоя прямая