Тёмная Жажда - Юлия Нежная

Ночью я врезал кулаком в стену. Кость хрустнула. Боль на секунду заглушила ярость.

Но не надолго. Ничего не заглушало её надолго.

Третий день.

Юбка.

Грёбаная юбка. Короткая. Чёрная. Обтягивает каждую херову линию.

Она сидела рядом с Луцианом. Ноги открыты. Я видел всё. Каждый изгиб. Как ткань впивается в бёдра. Как она наклоняется к нему, шепчет что-то на ухо, и ублюдок ухмыляется.

Воздух в лёгких стал плавиться. Кровь стучала в висках. Я хотел разорвать его на части. Схватить за горло и сжимать, пока хрящи не захрустят под пальцами. Смотреть, как тьма заливает его глаза. Как он захлёбывается собственной кровью.

Но я не мог. Блядь.

Я встал так резко, что стул грохнулся. Вылетел из класса, не оборачиваясь. Её смех резал спину острее ножа.

В коридоре сцепился с каким-то шакалом. Без раздумий врезал первому, кто попался под руку — хруст, вскрик, он отлетел к стене. Глаза расширились от ужаса. Я видел в них своё отражение. Бешеное. Сумасшедшее.

— Вали, — прохрипел я.

Он сбежал.

А потом он поцеловал её.

В столовой. При всех. Сука, блядь, сука!

Сначала эта маленькая дрянь гладила его ладонь. Целую вечность, блядь! Я смотрел, как её пальцы скользят по его коже, и уже тогда мысленно подписал инвалидность этому уебку. Когда я смогу. Когда отец сдохнет. Когда этот грёбаный мир рухнет к хуям.

Поцелуй.

Он наклонился. Пальцы впились в её затылок, сжали волосы — собственнически, жадно, по-хозяйски, как будто, блядь, имел на это право! Его рот вдавился в её губы. Глубоко. Грязно. С языком.

Она не отстранилась!

Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, и я видел — её тело подаётся вперёд. Грудь прижимается к его груди. Она таяла, блядь, просто таяла в его руках, и я чувствовал, как что-то внутри меня лопается, разрывается в клочья, превращается в кровавую кашу.

Грёбаная шлюха! Потаскуха! Дрянь! Тварь!

Его ладонь скользнула по её спине вниз. Она выгнулась, запрокинула голову, позволяя ему углубить поцелуй. Его язык проник глубже, и я видел, как вздрагивают её ресницы. Как она прикусывает его нижнюю губу в ответ.

Меня вывернуло наизнанку. Я захлебнулся собственной яростью.

Мир потемнел, на глаза упала кровавая пелена. Я ничего не слышал — только её дрожащий выдох, только влажный, мерзкий звук их поцелуя, только хруст собственных зубов, сжатых до скрежета, до боли в челюсти, до крови на дёснах.

Я заперся в туалете. Въебалу кулаком в стену. Снова. Снова. Снова, блядь! Кровь на костяшках, плитка в красных брызгах, кости хрустят, ломаются, но боль не помогает! Ни хера не помогает! Она всё равно там, с ним! Она позволила этому ублюдку прикасаться к ней! Её пальцы в его волосах, её губы на его рту — она таяла, блядь! Она хотела его! Впервые я увидел это — не просто он, но и ОНА

Я ничего не мог, блядь! Ни хера!

Только представлять, как его глаза стекленеют у моих ног. Как я выдираю ему язык, которым он касался её рта. Как я сворачиваю его грёбаную шею и слушаю хруст позвонков. Как заставляю её смотреть, пока я превращаю его в кровавое месиво Как заставляю её смотреть, пока я превращаю его в кровавое месиво. Как трахаю её прямо над его трупом, чтобы она чувствовала. Чтобы запомнила. Чтобы никогда, блядь, не забывала, чья она! Этому выблядку пизда, он труп, он просто не знает об этом!

Я должен уйти. Даже если это выжжет мне душу. Пока не разнёс эту грёбаную академию к хуям. Если останусь — убью его. Убью, и мне будет похер, мне насрать, мне всё равно, что будет со мной. Но отец уничтожит её. Она умрёт, сука! Она умрёт, и я не смогу этого пережить! Я сдохну без неё!

Мне нужно время. Нужно собрать доказательства против отца. Нужно найти способ защитить её.

Даже если я сойду с ума от того что она не рядом.

Если останусь — убью его. А отец уничтожит её.

Глава 22. Глаза тени

«Иногда единственный способ узнать правду — позволить тени приблизиться»

Голова раскалывалась.

Открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь вспомнить, где я, что было вчера и почему всё тело болит так, будто меня переехал грузовик. Потом вернулись воспоминания — рваные, болезненные, словно осколки разбитого стекла.

Мотоцикл. Скорость. Ветер. Смех Луциана. Его голос, когда он сказал: «Ты такая шлюха, Джули». Руки на моём теле. Укусы. Пощёчины. Его слова: «Я люблю тебя».

А потом: «Нет. Ни капли. Мы партнёры».

Закрыла глаза и застонала. Не от боли. От стыда.

Села, посмотрела на себя — на мне была его футболка. Большая, чёрная, пахнущая кожей и металлом. Под ней — ничего. Помнила, как он разорвал майку, как пальцы сжимали бёдра, как его рот касался кожи. Тряхнула головой, отгоняя картинки.

Свежая футболка. Он принёс её с собой. Знал, что будет рвать одежду. Знал, что будет больно. Всё спланировал. И я повелась. Как дура.

Встала, чувствуя, как мышцы ноют. В зеркале отражалась девушка с синяками на бёдрах, со следами укусов на шее и ключицах, с запёкшейся кровью на губе. И с глазами, в которых больше не было страха.

Только злость. И пустота.

Подошла к столу. Амулет лежал там — сняла его перед сном. Взяла в руки, провела пальцем по поверхности. Шесть трещин. Шесть.

«Когда трещин станет девять — твоё время выйдет».

Сжала его в кулаке, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь.

Смотрела на свои руки и снова задавала себе один и тот же вопрос — почему тело предавало каждый раз, когда рядом оказывался один из них? Почему позволяла им прикасаться, унижать — и при этом чувствовала не отвращение, а что-то другое, чему отказывалась давать имя?

Ответа не было. И это пугало больше всего.

Хотелось только одного — залезть под одеяло и проспать весь день. Сделать вид, что ничего не было. Что не целовала Луциана. Что не слышала его холодного «Нет. Ни капли. Мы партнёры». Что я просто обычная девочка, у которой нет ни трещин на амулете, ни охотников за спиной.

Но телефон завибрировал на тумбочке, разрывая тишину.

Элис.

— Джули! — голос звенел бодростью, режущей слух. — Ты жива? Звонила вчера вечером — не брала трубку. Что случилось?

Хотела рассказать ей всё. Про Луциана. Про спортзал. Про пощёчины и укусы и его холодные глаза. Но слова