Агентство неслыханной щедрости - Анна Ротш

— На следующей неделе у Маэля день рождения, — произнесла Лили. — У меня был… приготовлен подарок. Но слуги, по своей непростительной, вопиющей глупости привели его в негодность. Создать что-либо достойное за такие ничтожные сроки я не в силах.

Она сделала тонкую, театральную паузу.

— Мне необходима помощь. В конце концов, агентство твоей госпожи, как мне известно, берётся за любую, самую щекотливую работу, не так ли? «Всё подряд», — язвительно повторила она чьи-то чужие слова.

Некрия почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — надежда быть полезной. Отвлечься от хаоса в своей собственной голове, от навязчивых, порочных воспоминаний. Уйти с головой в дело, раствориться в привычной, комфортной роли исполнителя, а не быть участницей опасной, ведущей в пропасть игры.

— Да, конечно! — её голос прозвучал чуть громче и звонче, чем нужно, выдав нетерпение и желание угодить. — М-мы можем… о, существует же множество изысканных вариантов! Редчайшая древняя рукопись, антикварное церемониальное оружие … А может, старинную карту неизведанных земель? Или…

— У меня уже есть идея, — мягко перебила её Лили. Сложила руки на коленях, сплела почти прозрачные пальцы в тугой замок. — Не нужно ломать голову. Мне необходимы кое-какие бумаги. Для формальности. Чтобы всё было… чисто.

Некрия, ещё окрылённая возможностью действовать, радостно кивнула. Мысли её уже бежали вперёд, рисуя образы дорогого пергамента, сложных печатей…

— Госпожа Берта — второй специалист по документам во всей Мервии! — с неподдельным, почти гордым энтузиазмом выпалила она. — Скажите, какие именно бумаги потребуются? Дарственная на владение?

Лили откинулась в кресле, и в этом небрежном, усталом движении была какая-то нечеловеческая, исчерпанная годами сила.

— Самый дорогой и самый дешёвый подарок одновременно, — оборвала её королева медленно и чётко. — Бумаги на развод.

Урок двадцать первый

В Мервии существовало правило, столь же незыблемое, как основание Одиннадцатой горы, и столь же беспощадное, как здешний мороз: союз, однажды заключённый, расторгнуть было нельзя. «На всю жизнь» — не романтическое пожелание, а проклятие. Смерть супруга не освобождала, а закрепляла этот статус — вдова или вдовец навечно оставались в плену титула, как в саркофаге из почёта и памяти. Повторный брак был немыслимым кощунством, развод — понятием из детских сказок о других мирах.

При этом запрета на измены не существовало — дозволенное лицемерие, которое травило скуку. Можно было завести фаворита или целый гарем прекрасных и уродливых тёмных.

Но там, где возводят высокие стены, всегда появляются те, кто роет под ними подкопы. Жизнь, особенно жизнь высшего света, не терпела абсолютной безнадёжности. И лазейки находились.

Лили верила, что если что-то и существует в этом мире — будь то предмет, информация или невозможность, — то его можно найти, купить или подделать. Нужно лишь знать, где искать. И она знала. Тихое, неприметное агентство на окраине, затерянное среди серых переулков. Место, где, как шептались, можно было заказать что угодно: от яда редкого действия до безупречной родословной для внебрачного щенка.«Агентство неслыханной щедрости». Это был не слух, а факт, который она проверила лично.

Сумерки спускались на поле люпинов, окрашивая белые соцветия в сизо-лиловые, почти пепельные тона. Лили шла медленно, её лёгкие шелковые туфли оставляли едва заметные вмятины на влажной после вечернего полива земле. Она не смотрела на цветы. Её взгляд был обращён внутрь, в лабиринт собственных расчётов, сомнений и той странной, щемящей пустоты, что зияла в груди.

Её пальцы, спрятанные в складках платья, нервно перебирали воображаемые страницы договора, представляя себе густой, официальный шрифт, печати, подписи… Подпись Маэля. Как она будет выглядеть? Рассеянно-деловой? Или в ней проступит та же холодная ярость, что и в его взгляде утром? Мысль об этом вызывала не страх, а странное, почти болезненное возбуждение. Это был шахматный ход такой дерзости, что даже она, задумавшая его, временами чувствовала головокружение.

Лили прошла мимо того самого места — участка с вырванными и примятыми стеблями. Теперь он выглядел не как место преступления, а как шрам. Не остановилась, лишь краем глаза отметила беспорядок.

Она была так поглощена мыслями, что совершенно не замечала пристального взгляда, устремлённого на неё из высокого, стрельчатого окна кабинета.

За стеклом, в кольце тусклого света одинокой лампы, стоял Маэль. Он не работал. Руки были сцеплены за спиной в том самом знакомом, напряжённом замке. Он смотрел, как её одинокая, тёмная фигура медленно движется между сереющими люпинами, будто призрак, блуждающий по полю своих же воспоминаний или ошибок.

Он наблюдал за ней часто. В последнее время — особенно. Сегодня же в этом наблюдении читалось тяжёлое, невысказанное раздумье. Утренняя сцена в столовой, её ядовитые намёки, этот странный, внезапный порыв, заставивший его потянуться к ней… а затем её ледяной, безупречный отпор. В ней всегда была эта двойственность: покорность с одной стороны и отточенный блеск лезвия — с другой.

Маэль видел, как она подняла голову, вдохнула вечерний воздух, но её взгляд скользил поверх реальности, уходя в какую-то свою, недоступную ему даль.

Он мог видеть каждый её жест, каждую складку платья, но что происходило за бледным лбом, в глубине тех тёмных глаз — оставалось абсолютной тайной.

Лили стояла среди люпинов, и внезапная, острая потребность в подтверждении своей власти над ситуацией заставила её руку скользнуть в глубокий карман платья. Пальцы нащупали гладкий, плотный конверт.

Достав письмо, она небрежно вскрыла его уже надорванный край, будто дело было пустяковое. Внутри лежал тот же лист, та же строчка, которую она прочла уже десятки раз глазами и сотни — памятью.

Она подняла руку с письмом. Не демонстративно, а скорее как бы уточняя деталь при свете угасающего дня. Бумага белела в сгущающихся сумерках ярким пятном.

Маэль не пошевелился. Он даже, казалось, не изменил позы. Его лицо, на таком расстоянии, было неразличимо, лишь бледное пятно в темноте окна. Но в его неподвижности не было ни капли напряжения ожидания или удивления. Было… равнодушие.

Он знал.

Медленно, чтобы не выдать дрожи, которая внезапно пробежала по спине, Лили опустила руку. Сунула письмо обратно в карман. Драгоценная улика превратилась в жалкий, бесполезный клочок бумаги. Горький привкус наполнил её рот — вкус поражения, смешанный с унизительным осознанием собственной наивности.

Тишину в кабинете, ещё не рассеявшуюся после ухода призрака с поля, разрезал голос. Он возник из темноты за спиной Маэля, там, где мягкий свет лампы не достигал углов — бархатный, текучий, с лёгкой, почти музыкальной хрипотцой, будто его владелица только что перестала смеяться.

— Очень поэтично, — произнёс голос. В нём слышалось сладкое, ядовитое сочувствие. — Она там, в своих цветах, словно героиня старой драмы. А вы здесь… режиссёр, которому наскучил собственный спектакль.

Маэль не обернулся.