Агентство неслыханной щедрости - Анна Ротш

— Какая суета по утрам, — томно заметила незнакомка, обращаясь к Маэлю, но глядя на Лили. — В моём доме слуги знают цену дисциплине. А здесь… цветы топчут, завтрак срывают.

Маэль, чьё лицо было непроницаемой маской, отпил из бокала.

— Дворец готовится к балу, Госпожа Гохия. Некоторая суета неизбежна.

— Ах, да, бал, — она сделала небольшой, изящный жест рукой, будто отмахиваясь от пустяка. — Надеюсь, это зрелище будет достойно потраченных ресурсов. Не правда ли, Унсин?

Некрия, наконец, заметила последнего гостя. Он сидел спокойно, его поза была непринуждённой, но не развязной. Длинные, прямые волосы цвета спелой... Уже видела.

Обычное лицо с тёмными, внимательными... Уже видела.

И тот самый хвост — мощный, светлый, чей кончик… Уже ви-де-ла.

Урок двадцать третий

Накануне второго бала кругом текли слёзы слуг и плавились нервы Маэля. Звенящая дробь молотков и завывание пил; глухие удары переставляемой мебели и пронзительные окрики слуг — всё это за короткий срок превратилось в обыденность. В этой лихорадочной подготовке ощутимо чувствовалось одно — страх не успеть, ошибиться, прогневать.

И лишь один уголок оставался глухим и равнодушным — Полусухое залесье. За высокой стеной, обвитой увядшими плетями чего-то, что когда-то пыталось быть плющом, царила иная реальность. Здесь тишина была не отсутствием звука, а сущностью — тяжёлой, приставучей, наполненной шелестом мёртвой листвы под ногами, похожей на шёпот забытых душ. Нет, они не погибли. Они были рождены такими.

Свет пробивался сквозь кривые, голые ветви, ложась на потрескавшуюся землю искажёнными, дрожащими пятнами — похожими на рассыпанные осколки потускневшего зеркала.

По центральной аллее этого немого мира двигались трое. Их шествие было живой иллюстрацией раздирающих дворец противоречий.

Некрия шла посередине, чувствуя себя живым, трепещущим барьером. Каждый её шаг был осторожен, взгляд прикован к сложному узору корней под ногами — эти тёмные, переплетённые жилы земли казались ей безопаснее, чем то, что творилось по сторонам.

Справа от неё, на расстоянии вытянутой руки и чуть замедляясь на шаг, пылал Ноктифер. Его напряжение было не эмоцией, а физической аурой — от него исходил жаркий, дрожащий гнев, который можно было почти потрогать. Казалось, он сжигал себя изнутри на медленном огне собственного бессилия и ярости. Его обычно выразительные черты были застывшей маской, лишь резкая линия сжатых губ и кулаки выдавали внутреннюю борьбу. Его тёмный взгляд был прикован к спине идущего слева мужчины. Он сверлил пространство между его лопаток с такой неистовой концентрацией, будто силой мысли пытался прожечь в тонкой ткани дыру и достичь сердца.

Унсин же был его полной противоположностью. Его походка была ленивой, почти небрежной, однако в каждом движении читалась скрытая, кошачья грация хищника, абсолютно уверенного в своей территории. Его светлый хвост мягко колыхался в такт шагам — живое воплощение врождённой чистоплотности и превосходства. А на его лице лежала печать безмятежного любопытства. Он водил взглядом по иссохшим стволам, каждый раз находя в них что-то новое.

Он же и нарушил тишину — низкий, ровный голос, звучавший в мёртвом воздухе сада как нечто слишком… живое.

— Нека, меня гложет лёгкое чувство вины, — произнёс Унсин, слегка склонив голову к ней. — Ваши просторы обладают дьявольским талантом затягивать путников в свои серые объятия. Без твоего вмешательства я, наверное, до сих пор бродил бы по улицам, как полный болван, отбывающий наказание за свою невнимательность.

Некрия почувствовала, как холодная испарина выступила у неё на спине. Краем глаза она увидела, как плечо Ноктифера стало каменным. Её же собственная реакция была двойственной: с одной стороны, её охватила неловкость и смущение — Унсин говорил с ней так, будто они были давними знакомыми, навязывая ей роль, которую она не выбирала. С другой — странное, почти спокойствие. В его тоне была лишь вежливая, уверенная благодарность.

— Вы преувеличиваете свою беспомощность, — выдавила она, глядя на корни под ногами. Эти чёрные, перекрученные щупальца, казавшиеся сейчас единственным отблеском реальности. — И любезность вашу тоже.

— Любезность — это целиком твоя прерогатива, дорогая Нека, — легко продолжил Унсин. — Я же лишь невоспитанный родственник, пользующийся чужими добродетелями. И вот, зная твой неизменный альтруизм, осмелился обременить тебя ещё одной прогулкой. Надеюсь, моё скромное общество не слишком утомительно на фоне… иных, более насущных обязанностей?

Ноктифер ответил в пространство перед собой, тихим, шипящим звуком, который был слышен только Некрии и, уже громче буркнул:

— Куда увлекательнее, чем отбиваться от чьего-то навязчивого внимания.

Некрия сжалась от стыда. Унсин же лишь мягко улыбнулся, словно взрослый, снисходительно выслушивающий детскую вспышку.

— О, племянник, не принижай собственной значимости, — тепло отозвался он. — У каждого своя ниша в этом мире. Кто-то изучает его устройство, кто-то… пробует на вкус. Не так ли, Нека?

Некрия молча свернула на узкую, почти заброшенную тропу. Унсин завёл неторопливую речь о выносливости жизни, о том, как подобные деревья в его краях цепляются за голые скалы, и о парадоксе: иногда самое стойкое снаружи оказывается самым хрупким в сердцевине.

Именно тогда, когда сознание Некрии, спутанное тревогой и двойными смыслами, окончательно потеряло связь с окружающим миром, её нога наткнулась на особенно вероломный, наполовину скрытый листвой корень.

Она вскрикнула — коротко, от неожиданности — и её тело беспомощно понеслось вперёд, к колючей груде обломанных ветвей.

Унсин, казавшийся полностью погружённым в свои размышления, среагировал с поразительной ловкостью: его рука метнулась вперёд, чтобы мягко, но уверенно обхватить её за предплечье и остановить падение.

Но Ноктифер не видел угрозы. Он видел вторжение. Чужую руку, протянутую к тому, что в его примитивной ярости уже стало его собственностью. С резким, рычащим выдохом он грубо отшвырнул руку Унсина и встал между ними, широко расставив ноги.

— Не трогай её!

Наступила абсолютная тишина. Даже призрачный шелест листвы замер. Унсин медленно опустил отброшенную руку. На запястье уже алела полоска — след от удара. Но на его лице не отразилось ни боли, ни гнева. Лишь спокойное, глубокое изумление, смешанное с любопытством.

Он несколько секунд молча смотрел на Ноктифера. Затем его взгляд оценивающе скользнул по лицу Некрии, застывшему в маске ужаса, и вернулся к племяннику.

— Мои глубочайшие извинения, — произнёс Унсин наконец, почти шёпотом. — Я, кажется, нарушил некие… негласные границы.

Он сделал крошечную паузу, в которой повисло немое дополнение: если ты вообще способен их иметь.

— Просто… я не узнаю тебя, племянник, — его голос смягчился, стал задумчивым. — Неужели это и есть то взросление, которого с таким нетерпением ждёт твой отец? Или в тебе проросло нечто иное, пока нас не было рядом?

Он не спрашивал прямо. Он лишь очерчивал контуры пропасти, в которую только что рухнул Ноктифер.