Агентство неслыханной щедрости - Анна Ротш

с рычанием, он вжался лицом в её шею. Его губы судорожно шевелились у неё на плече, но слов не было, был только горячий, прерывистый выдох. Было только дыхание, постепенно успокаивающееся, выравнивающееся, и стук в ушах. Она ещё сидела на нём, чувствуя внутри пульсацию его члена и разлитую теплоту, когда его последний, затихающий крик, породил в гробовой тишине леса другой, чужой звук — быстрые, неуклюжие шаги, треск ломаемых веток и слепящий луч фонаря, режущий темноту.

Свет ударил им в лица, ослепляя и выставляя напоказ всё: её обнажённые, перемазанные землёй бёдра, его руки, всё ещё впившиеся в екожу, её разорванное платье, его растрёпанную одежду. Некрия в ужасе зажмурилась и прижалась лбом к его груди, пряча лицо, и желая провалиться сквозь землю. Ноктифер же резко обернулся за плечо, инстинктивно прикрывая её своим телом.

В просвете между мёртвыми стволами замер один из слуг — старик с обветренным, как кора, лицом, седой щетиной на впалых щеках и топором за потёртым поясом. Его глаза, маленькие и круглые от немого ужаса и неподдельного, леденящего испуга, прилипли к обнажённым фигурам его господина и… чему-то более хрупкому.

— Св… Светлость… я… услышал… крик… подумал, беда… — затараторил он, пытаясь отвести взгляд в сторону, вверх, вниз — и не находя, куда его деть, куда спрятать от увиденного кощунства.

Ноктифер ощерился, его лицо, секунду назад расслабленное, исказилось чистейшей яростью. Его голос прозвучал низко, подчёркнуто тихо, но с такой силой, что перекрыл все шорохи леса:

— Продолжишь пялиться — вырву глаза.

— В-виновен! Тысячу раз виновен! Не видел я ничего, ослеп я! — слуга затрясся всем телом, повалился в поклоне лицом в грязь, потом вскочил, как ошпаренный, и, спотыкаясь, бросился бежать вглубь чащобы, оставив фонарь валяться на земле. Его луч, тускнея, беспомощно бил в ближайший ствол, освещая узор коры, будто немой свидетель.

Только когда звуки бегства, треск и шёпот полностью затихли, Ноктифер медленно повернул к ней голову.

— Так на чём мы остановились?

Он притянул её к себе, запустил руку в волнистые волосы и… вновь повалил на землю. Улыбка скользнула по его лицу, пальцы в нетерпении коснулись девичьих рёбер… Он почти рассмеялся своей долгожданной добыче, в то время как во дворце в очередной раз всё пошло к чёрту под хвост.

Урок двадцать пятый

Лили вернулась в главный дворец чуть раньше срока. Её внутренний мир, отравленный трепетным предвкушением, окрасил реальность пускай и в яркие, однако обманчивые тона. По этой же причине сердце её колотилось так настойчиво, что кровь пульсировала в висках. Она почти бежала по знакомым коридорам, где тени, рождённые собственным страхом, казались не такими уж безнадёжными.

У самых дверей своих покоев Лили едва не сбила с ног служанку.

— Госпожа… вас… вас уже ожидают…

Полная сладкого, почти девичьего волнения, Лили молча отмахнулась и толкнула плечом дверь. Вот только спальня, залитая меланхоличным, пепельным светом, что пробивался сквозь высокие окна, оказалась пуста.

— Неужто прячется на балконе? — протянула она и подбежала к двустворчатым дверям, ведущим на балкон. — На сей раз твоя педантичность берёт верх над моей пунктуальностью!

Она застыла на пороге. Широкая и главная искренняя улыбка, сиявшая на её лице, дрогнула, а затем исчезла без следа, словно её смыло внезапным ливнем разочарования и леденящего ужаса.

На балконе, прислонившись к холодной, резной балюстраде из тёмного камня и созерцая суетливый «танец» слуг, стоял не Унсин. Стоял Маэль.

Весь её внутренний праздник, всё это сладкое, тайное возбуждение мгновенно обратилось в прах, сменившись леденящей пустотой и животной паникой. Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а кожа покрылась мельчайшими мурашками.

Лили в мгновение натянула на лицо привычную маску светской сдержанности — маску жены, маску королевы, маску, за которой можно было скрыть всё. Но внутри что-то болезненно и громко сломалось. И этот внутренний хруст отдался эхом по всему телу.

Медленно, с той неспешной грацией, что была уделом власть имущих, Маэль развернулся к ней. Не хотел, но всё же успел уловить последние отблески той, иной, не предназначенной ему улыбки, ещё не угасшей в глубине её глаз. В его же взгляде не было ни ярости, ни упрёка — лишь та привычная, бездонная глубина, за которой могла скрываться пустота или буря. И сейчас эта бездна, казалось, колебалась.

Маэль снова отвернулся к парапету, и только теперь, пока его внимание было приковано к происходящему внизу, она позволила себе окинуть его жадным взглядом: он казался ей выше, мрачнее, отчуждённее, чем в её самых сокровенных воспоминаниях. И тогда, предательски и неудержимо, из самых потаённых глубин её существа поднялось мучительное, всепоглощающее чувство: она ужасно, до физической, сосущей тоски по нему соскучилась. Она отчаянно не желала признаваться, что каждый шаг в сторону от него разрывал её изнутри, оставляя рваные, кровоточащие края. Она жалела. Жалела горько, безнадёжно, с бессильной яростью к самой себе. Но… но всё равно продолжала стоять на своём, на этом шатком мостике над пропастью собственного выбора.

— Не припоминаю, чтобы ты имела обыкновение распахивать двери личных покоев перед кем попало, — произнёс Маэль, не отрывая взгляда от двора.

— Мой муж, — выдохнула она, переступая порог и прислоняясь спиной к резному косяку двери, — едва ли попадает под категорию «кого попало». Или в наших узах понятие супружеского доверия стёрлось настолько, что ты стал для меня посторонним?

Маэль позволил себе небольшую, но красноречивую паузу, за которую Лили с десяток раз покосилась на его спину.

— Моя мать задерживается, — произнёс он так, словно его вынудили в этом признаться. — Однако она дала слово прибыть завтра, ровно к началу бала.

К горлу Лили, ещё секунду назад пересохшему от волнения, подкатила тошнота: ещё один надсмотрщик в её и без того тесной жизни; ещё одни всевидящие, всё подмечающие глаза, которые непременно укажут на трещину в её брака. Её охватило волной удушающей безнадёжности, однако голос, когда она заговорила, прозвучал удивительно лёгким, почти беспечным:

— Какая отрадная весть.

Маэль наконец полностью оторвался от созерцания двора и повернулся к ней. Он стоял теперь в пол-оборота, и тусклый, почти осенний свет, пробивавшийся сквозь облачную пелену, падал на его лицо, бросая глубокие тени под глазами. Он казался отстранённым, как всегда, но сейчас в этой отстранённости вибрировала напряжённость. Он явно был не в своей тарелке. Это выдавали мельчайшие детали: чуть более частое, чем обычно, нервное постукивание длинными пальцами по холодному камню балюстрады; резкое, почти судорожное движение, когда он поправлял и без того идеально лежащий манжет; тот особый, скользящий взгляд, который, встретившись с её глазами, тут же отводился, будто обжигаясь о что-то запретное