Агентство неслыханной щедрости - Анна Ротш

эмоция невероятной яркости. Это было не просто удивление. Это было жадное любопытство, смешанное с игривым недоверием. Маска светской сдержанности слетела, обнажив азартную, пытливую девчонку, которую, казалось, давно похоронили под слоями бархата и долга. Её глаза сверкнули.

— Правда? — выдохнула она. — Просто холодный стебель? Ты уверена, что это была именно акосо? Может, тебе повезло, и она была какая-то… недозрелая?

Её тон был лёгким, почти весёлым, но в нём сквозило настойчивое желание докопаться, чтобы проверить байку на прочность.

Некрия, сбитая с толку таким неожиданным, горячим интересом, растерялась.

— А вот… — поспешно начала она, пытаясь найти другую, более нейтральную, но столь же захватывающую историю, — а вот была у нас речка, в лесной чаще…

— Принеси мне букет этой прекрасной акосы, — перебила её Лили. — Может, хотя бы байка о её чарующем аромате окажется правдой?

Урок двадцать седьмой

Свет, отражённый в тысячах граней гигантской люстры, окрасился в кроваво-янтарные, изумрудно-ядовитые и сизо-стальные тона от витражей, изображавших не идиллические сцены, а грозные лица предков в момент их величайших триумфов и падений. И вся эта мозаика света играла на нарядах гостей.

Тут были разношёрстные дамы, одетые в плащи из переливчатой рыбьей кожи, шитой светящимися водорослями. Мужчины с рогами, как у горных баранов, и густым, курчавым мехом, выкрашенным в родовые узоры охрой и сажей, гремели массивными золотыми обручами на могучих бицепсах. Стройные дочери знатных семей с крыльями, похожими на пепельную вуаль, порхали в облаках тканей цвета холодного тумана. А в углу, окутанные дымкой ароматических курений стояли их самые дальние родственники, которые приползли на «шоу» из грязного любопытства.

Настроение было приподнято-агрессивным, оживлённым вином, азартом и жаждой зрелищ. Гости обсуждали не погоду, а свежие стычки на границах; открытия, превращающие свинец в плоть, и, конечно, слухи — о Ноктифере.

Лили стояла в преддверии этого безумия у высоких двустворчатых дверей. Её платье было из тяжёлого бархата цвета увядшей розы, почти чёрного в складках. Рукава, разрезанные от плеча до запястья, обнажали руки, обтянутые ажурной паутиной черных кружев. На шее — ожерелье из чёрных опалов, впивавшихся в кожу холодными глазницами. Её рука лежала на сгибе локтя Маэля. Каждый её палец ощущал под тонкой перчаткой жёсткую ткань его парадного камзола —почти черного, расшитого не серебром, а платиновыми нитями в виде геометрических узоров, напоминающих схемы укреплений. Он как и всегда держался с отстранённой величавостью.

Лили же шатало. Но не от вина — она была трезвой, и эта трезвость была для неё каторгой. То, что её шатало, было иным — тонкой, непрекращающейся дрожью страха перед предстоящим спектаклем. Она готовилась к удару. Готовилась, что в ту секунду, когда створки распахнутся, она столкнётся лицом к лицу с первым и самым страшным испытанием вечера — со свекровью, чей визит был анонсирован ей далеко заранее.

Позади них, на почтительной дистанции, замер Ноктифер. Он был облачён в камзол глубокого багрянца. На его рогах сегодня красовались тонкие мельхиоровые кольца — не украшение, а намёк на оковы, принятые добровольно.

Именно в этот миг подготовки, когда Лили собрала всю волю в кулак, судьба решила подойти сзади.

— Поздновато ты являешься на собственный праздник, — раздался голос.

Негромкий, низкий, словно шорох сухих листьев по мрамору, но прорезавший предбальный гул. В нём не было тепла. В нём была власть.

Лили почувствовала, как по её спине пробежал ледяной пот. Она не обернулась. Не посмела.

Мать Маэля, Морэн, появилась за ними, словно из ниоткуда. Её окружала свита из трёх таких же древних, как и она сама, служанок, лица которых были похожи на кору дряхлого дерева, а длинные пальцы, сложенные на животе, напоминали скрюченные корни.

Её платье из было лишено излишеств — лишь высокий, жёсткий воротник, обрамлявший лицо, и прямой, строгий крой, скрывавший и намекавший на форму одновременно. Единственным украшением служило ожерелье из матового серого камня, похожего на пепел, и тяжёлые перстни с тёмными, неиграющими камнями на пальцах. Её седые волосы были убраны в тугой низкий пучок, подчёркивающий высокие скулы и тонкий, словно прочерченный лезвием, рот. Её глаза скользнули по сыну, на миг удостоили вниманием фигуру Ноктифера, и плавно, без малейшего усилия, проигнорировали Лили.

— Мадам, — отозвался Маэль и повернулся к матушке. — Надеюсь, дорога не утомила?

— Утомляет не дорога, а ожидание, — её тонкий рот дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Особенно когда ждёшь зрелищ.

Она протянула руку — белая, почти полупрозрачная, с тончайшей сетью синих вен и длинными, острыми, тщательно отполированными ногтями.

И в этот миг Лили чуть сжала ткань на рукаве Маэля.

Он накрыл её дрожащие пальцы своей другой ладонью. Затем, не отводя взгляда от матери, не склонился к её руке. Вместо этого он совершил безупречный, неглубокий поклон, лишь слегка склонив голову.

Морэн даже бровью не повела. Её вытянутая рука лишь на миг замерла, а затем она, не меняя выражения лица, повернула голову к одной из служанок.

— Эль.

Служанка, будто считывая мысль, мгновенно засеменила вперёд, аккуратно приняла протянутую, но невостребованную руку своей госпожи и, почти не касаясь, развернула её, чтобы вести вперёд.

— Вижу, церемонии отходят на второй план, — тихо, но отчётливо заметила Морэн, уже глядя в сторону дверей. — Что ж, тем интереснее.

И тогда случилось немыслимое. Под затихший на миг, а затем грянувший с новой силой торжествующий аккорд оркестра, высокие двери распахнулись изнутри. И в зал, в самую гущу внимания, под взоры сотен существ, первой ступила не королевская чета, а мать Владыки. Одна. Ведущая за собой молчаливый укор и демонстративное пренебрежение. Церемониймейстер, растерявшись на долю секунды, всё же прокричал её титулы, но они потонули в новом витке музыки и гула.

Волна шума, музыки, запахов накатила на Лили, оставшуюся на пороге. Её тело содрогнулось в спазме. С тихим, сдавленным всхлипом она выдернула свою руку из-под ладони Маэля.

— Прости… я не могу… — выдохнула она не глядя на него, и рванулась вперёд, но не в зал, а в противоположную сторону — вглубь тёмного, пустынного коридора, ведущего к внутренним покоям.

Она побежала, спотыкаясь о подол платья, хватая ртом воздух, в котором уже стоял металлический привкус паники.

Маэль не двинулся с места. Вместо этого он отрывистым жестом поманил к себе Ноктифера, который всё это время наблюдал за разворачивающейся драмой с каменным, но напряжённым лицом.

— Прими гостей.

Ноктифер замер на миг, его взгляд метнулся от отца к темноте, где скрылась Лили, и обратно. Но он лишь покорно кивнул, сжал челюсти и, поправив рукав своего камзола, развернулся и твёрдым шагом направился к распахнутым дверям зала. Его появление, одинокое и величавое, вызвало новую волну