Агентство неслыханной щедрости - Анна Ротш

Лили затряслась. Всё. Искра погасла. Он уходил. К балу. К своим делам. Оставлял её здесь, униженную, полуголую, с её глупой надеждой.

Она услышала скрип дерева, но не шагов, и с трудом заставила себя обернуться.

Маэль не ушёл. Он поставил тяжёлый стул прямо под ручку двери, подпер её им, и опустился на этот стул. Он сидел теперь, спиной к двери, загородив выход, и смотрел прямо на неё. Его взгляд, наконец, встретился с её глазами. В нём не было ни желания, ни гнева. Была усталость, та же, что и у неё, и безжалостное наблюдение.

Лили вздрогнула и резко отвернулась, хватаясь за халат на кровати, пытаясь укрыться. Но он уже заметил. Заметил, как перед тем, как схватить ткань, она отчаянно, быстро заморгала. Заметил, как задрожали её плечи. Но ничего не сказал, просто сидел — немая, неподвижная глыба, загородившая дверь.

Урок двадцать восьмой

Время в спальне остановилось. Лили, укутанная в бархатный халат и тонкое одеяло, лежала спиной к двери, уставившись в полумрак стены. Дыхание она себе замедляла намеренно, но от этого тишина за спиной становилась только громче. Она вслушивалась в неё, пока в ушах не начинал звенеть собственный кровоток. Ни шороха, ни вздоха, ни скрипа — Маэль словно растворился в темноте.

Час? Два? В щель балконной двери давно перестал литься ровный свет факелов; теперь туда пробивались лишь его отголоски — багровые и сизые вспышки, должно быть, от световых иллюминаций в саду. И вместе с ними, приглушённые расстоянием и стеклом, долетали обрывки музыки — тяжёлые дробные удары, от которых содрогалась сама ночь. Бал продолжался. Жизнь — тоже. И только Лили застыла здесь, в этом склепе собственного провала.

Сквозь полумрак мыслей она отчётливо видела сына, входящего в зал в полном одиночестве. Сотни глаз, десятки злых языков... Паршивая мать.

И стоили все эти мучения той жалкой подачки? Того испорченного детства? Того фальшивого шанса… Паршивая дочь. Перед мысленным взором встало не лицо матери, а её собственная спина, резко развернувшаяся и бегущая прочь. Бегущая от Морэн, как когда-то, быть может, бежала от чего-то другого, более страшного.

Тишина за спиной давила на барабанные перепонки. И вдруг, сама не понимая зачем, она нарушила её. Голос прозвучал в темноте робко, но абсолютно чётко, будто она говорила не себе, а призраку, сидящему в углу.

— Статус супруги… — произнесла она с каким-то ожесточённым упорством. — Его хоть… сохранить.

Тишина сожрала и эти признания.

Лили сбросила одеяло, села к изголовью и медленно стянула халат с плеч. Ткань скользнула по коже.

— Близится полночь, — снова заговорила она. — У нас… не так много времени.

Лили расстегнула хлястик халата, который лежал у неё на коленях. Потом она подползла к краю кровати и свесила ноги. Стопы опустились на густой ковёр, который оказался тёплым, как самое обычное живое существо. Она провела босой ступнёй по ворсу, ожидая забытого щекотного ощущения, но… ничего. Лили не удивилась. Лишь горько усмехнулась про себя и встала с кровати. Халат беззвучно сполз с её тела, она перешагнула через него и… замерла в двух шагах от стула.

Маэль сидел, откинувшись на спинку. Его веки были опущены, тёмные ресницы отбрасывали тени на резкие скулы. Руки, в которых обычно таилась сила, были сложены на груди в замок, но не в напряжённой позе, а в той, в которой засыпают от крайней усталости — пальцы слегка разжаты, кисти тяжелы. Голова его склонилась чуть набок, подбородок почти касался груди. Ритм дыхания был настолько медленным и ровным, что его невозможно было уловить в полумраке. Забавно, ведь всесильный владыка уснул… на обычном стуле.

У Лили на губах дрогнула улыбка — что-то вроде удивления, смешанного с внезапной жалостью и странным облегчением. Он был уязвим. Он устал. И при этом он остался.

Она на цыпочках вернулась к кровати, взяла с неё большое одеяло и так же бережно подошла к нему, чтобы накинуть одеяло на его плечи. Затем она подняла с пола свой халат, накинула его, не запахивая, и бесшумно выскользнула на балкон.

Пустое небо, промозглый воздух — в отличие от Лили Ноктифер не обратил внимания ни на первое, ни на второе.

Он стоял, облокотившись на ледяные перила, всем телом подавшись вперёд, будто хотел свалиться, но его удерживали лишь белые костяшки пальцев, вцепившихся в камень. Он не видел сада внизу, не видел звёзд. Он видел лишь внутреннюю плёнку — позорную, пляшущую картину: он, отшатывающийся от хрупкой фигуры в тени, чтобы схватить под руку первую попавшуюся…эту.

Он ёжился. Но не от холода, а от шума, что лип к нему из открытых дверей бального зала. И не от музыки — та хоть была честной в своей дикой ярости. Его травил другой звук — назойливый женский лепет.

— …и моя сестра, представьте, Ваше Высочество, решила, что горный грим — это подходящая партия! Можно ли вообразить нечто более абсурдное? Конечно, я понимаю, звериная красота, но всё же статус…

За вечер он потерял счёт этим существам, чьи лица сливались в одно пятно томных улыбок и жадно-любопытных глаз. Нарочно не запоминал имён. Ориентировался на детали — платье цвета грязи, слишком крупный сапфир в диадеме, ядовито-зелёные прожилки на шее. Он заучено кивал и отводил взгляд.

Ему было плевать. На неё. На всех них. На самого себя. На свою трусость. Он цеплялся за перила, чтобы не броситься обратно в зал и не сделать чего-нибудь непоправимого — не крикнуть, не разбить, не выместить этот глубинный крик из стыда и ярости на ком-нибудь, кто посмеет встать на пути.

Но когда незнакомка коснулась его не просто рукава, а тыльной стороны ладони, лежавшей на камне, он вздрогнул и резко отпрянул.

Девушка засмеялась, приняв это за игру. Её пальцы вновь потянулись к нему, на этот раз к виску, будто желая поправить непослушную прядь волос.

И тогда в нём что-то сорвалось. Его рука перехватила её запястье с такой несоразмерной силой, что хрупкие хрящики затрещали громче голодных птиц, а на её лице мгновенно исчезла всякая игривость, сменившись паникой и болью. Она тут же взвизгнула и отпрыгнула, зажав покрасневшее запястье другой рукой. Её глаза округлились от ужаса и непонимания.

Но Ноктифер не смотрел на неё. Он провёл обеими руками по своему лицу, вцепился в волосы, взъерошил их, ощущая, как голова раскалывается от внутреннего давления. Ему нужно было бежать отсюда. От этой осуждающей тишины на балконе, от её слёз, от себя самого.

Он резко развернулся и шагнул обратно в зал. Музыка, запахи, свет — в самом центре зала, под гигантской люстрой танцевали