Под покровом темного неба - Риа Уайльд

— Привет, Кольт.

Я сглатываю, останавливаясь перед ним. Он смотрит на меня сверху вниз, изучая мое лицо, ища ответы на вопрос, почему я здесь, когда я так грубо прогнала его прошлой ночью.

— С тобой все в порядке? — спрашивает он с искренним беспокойством, его рука поднимается только для того, чтобы снова упасть, а затем он смотрит через мое плечо, как будто ожидая, что кто-то еще присоединится к нам.

— Прости, — начинаю я, — за прошлую ночь.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но затем закрывает его.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — я заполняю тишину.

Он глубоко вздыхает:

— Я знаю, что у тебя есть ребенок, Ванесса.

Я киваю, он слышал его прошлой ночью.

— Ты двигаешься дальше, — продолжает он. — Ты хотя бы счастлива?

— Подожди, — я поднимаю руку, недоуменно хмуря брови: — Что?

— Отец, он делает тебя счастливой?

О боже.

— Больше никого нет, Колтен.

— Он бросил тебя!? — его глаза темнеют, гнев искажает черты лица. — Кто это? Где он!?

Я сглатываю:

— Ты не понимаешь, Колтен.

Не в силах оставаться на одном месте, я начинаю расхаживать:

— Мой сын, его зовут Итан. Ему чуть больше двух лет.

Его взгляд скользит по моему лицу.

— Он такой милый, Кольт. Самый счастливый маленький мальчик.

— Ему два года?

Я киваю.

Между нами повисает напряженная пауза, я вижу, как он обдумывает это, прикидывает даты, и когда он понимает, краска отходит от его лица.

— Ему два, — повторяет он.

— Его зовут Итан, — шепчу я. — Итан Эйвери-Хейл.

— Он мой сын?

— Да, Кольт, ты отец Итана.

Глава Двадцать четвертая

У меня есть сын.

У меня есть сын.

— Мне так жаль, — шепчет Ванесса с надломленным голосом, а глаза наполняются слезами, отчего, кажется, золотые оттенки в ее глазах расплываются.

— Ему два года, — повторяю я, как заезженная пластинка, — прошло так много времени.

Я потерял так много времени. Я не могу осмыслить ни единой мысли, не могу полностью смириться с новостями. Я могу просто думать о том, сколько времени прошло, сколько минут я потерял.

— У меня есть видео и фотографии, — настойчиво говорит она мне, — я все сохранила.

— Он был прямо там прошлой ночью, — я не могу осознать это полностью, это мимолетная мысль, вертящаяся у меня в голове.

Слишком о многом нужно подумать, слишком о многом поговорить. Она сделала все это одна: беременность, роды, растила его последние пару лет.

— Он сейчас с моей сестрой, — объясняет она. — Я хотела тебе сказать.

Я снова поворачиваю голову к ее лицу, слыша, каким напряженным стал её голос от эмоций. Слезы катятся по ее щекам, порозовевшим от холода, кончик носа покраснел.

— После того, как… У меня задержались месячные, и я сдала тест, он оказался положительным. Я пошла в клинику, чтобы подтвердить это, и тогда я попыталась позвонить. Но так и не дозвонилась. Я звонила каждый день в течение шести месяцев. Я отправляла сообщения каждый день. Я так и не получила ответа.

Я сглатываю подступающую к горлу желчь.

— Потом, когда у меня начались схватки, я и тогда позвонила. Я позвонила, когда он родился. Я отправила тебе фотографию из больницы.

В ее голосе столько боли, но в нем есть и яд, и гнев:

— Я звала, и я звала, а тебя там не было, Колтен. Я звонила, но ты не пришел.

— Несс.

— Нет, — она отстраняется от меня. — Я пришла не для того, чтобы возродить то, что между нами было. Я пришла сказать тебе, что ты отец. Никто не знает, кроме Рути. Твои братья не знают.

— Почему ты им не сказала? — спрашиваю я.

— Потому что я была напугана, Колтен. И я была чертовски зла.

Здесь не осталось девушки-солнца. Я не видел ни единого лучика той девушки, которую знал раньше. Она все такая же хорошенькая, как всегда, но выглядит усталой, измученной. Как будто на ее плечи легла тяжесть, и она изо всех сил пытается нести ее.

— Я подарила тебе кое-что особенное, а ты бросил меня. Ты заблокировал мой номер или что ты там еще сделал. Я родила от тебя ребенка, и я была одна. Я бросила колледж и вернулась сюда, потому что была одна. Моя сестра и Рути — единственные, кто помог мне. Как мне было пойти к твоим братьям и сказать им, что ты меня обрюхатил?

Она отступает от меня еще дальше, вытирая слезы, подавляя свои эмоции, а мне нечего сказать.

— Ты можешь встретиться с ним, — ее голос становится ровным, даже если слезы продолжают литься. — Я пока сохраню это в секрете, пока ты не будешь готов рассказать людям, — ее голос звучит так, словно она читает сценарий или контракт, монотонно и без эмоций: — Или, если ты предпочитаешь притвориться, что не знаешь, прекрасно. Я не жду, что ты будешь ему отцом. Ты можешь забыть о нашем существовании, если хочешь.

— Я не хочу этого, — шепчу я.

Она кивает:

— Приходи в четыре. Это перед ужином и временем принятия ванны. У него свой распорядок, и я не хочу его нарушать.

— Он здоров? — спросил я.

Ванесса кивает:

— У него астма, и в первые месяцы мы имели дело с несколькими инфекциями, но да, он здоров, Колтен. Он похож на тебя.

— Он знает? А роды?

— Больно, — смеется она, — боже, как больно.

У меня так много вопросов.

— Ты сделала это в одиночку?

— Ты можешь спросить обо всем позже, — вздыхает она. — Я тебе все расскажу, хорошо?

Я молча киваю. Не могу вымолвить ни слова, физически я чувствую себя разбитым.

Она прощается со мной, и я смотрю, как она уходит, ветер треплет волосы. Мать моего ребенка. Мать моего сына.

Итан Эйвери-Хейл.

Я каким-то образом добираюсь до дома Торина, попадая под шум неистового смеха и детское хихиканье. Мои братья в гостиной, их девочки по бокам от них, пока они играют в игру, а Харпер в центре, корчит странные гримасы и делает движения.

— Кольт! — Ретт кричит: — Шарады, и мы понятия не имеем, что Харпер пытается нам сказать.

В оцепенении я подхожу к ним и встаю за диваном, на котором они все сидят, пока малышка Харпер продолжает корчить рожицы и лепить фигурки.

— Замороженный! — Майя уверенно кричит, но Харпер качает головой.

— Это как-то связано со льдом, — добавляет Аррен.

Но Харпер снова качает головой.

Но здесь я не могу подключиться, слишком много всего происходит