Ты мне больше не нужна - Александра Стрельцова

– Ночные прогулки? – спокойно спросил я.

Она медленно открыла глаза, привыкая к свету. Увидев меня, не вздрогнула второй раз. В её взгляде промелькнуло что-то – не страх, а скорее усталое раздражение, быстро погашенное привычной сдержанностью.

– Я хотела воды, – тихо сказала она, опуская взгляд на разбитый стакан. – Я… уберу.

– Не стоит, – остановил я её, когда она сделала движение присесть. – Анна уберёт утром. Иди спать.

Она кивнула, но не ушла. Стояла, глядя на пятно на ковре, словно в нём был заключён какой-то ответ. Потом её взгляд скользнул по моему лицу, по бокалу в моей руке, по моей позе – расслабленной, но бдительной.

– А вы… не спите, – констатировала она. Не вопрос. Констатация.

– Размышляю, – ответил я, слегка вращая бокал, наблюдая, как жидкость переливается золотом в свете огня из камина.

– О чём? – вырвалось у неё, и она тут же, казалось, укусила себя за язык за эту несанкционированную любознательность.

Я улыбнулся. Не широко. Уголки губ чуть дрогнули.

– О противовесах. О мести. О том, что делает жертву хищником.

Она напряглась. Пальцы на горловине халата сжались чуть сильнее, костяшки побелели.

– И к каким выводам пришли?

Я поставил бокал, медленно поднялся с кресла. Она не отступила, но всё её тело замерло в ожидании. Я подошёл ближе, остановившись так, чтобы чувствовать исходящее от неё тепло. От неё пахло мылом и чем-то ещё, едва уловимым – её собственным запахом, чистым и холодным.

– К выводу, что самая сладкая месть – не та, что ты совершаешь сам. А та, которую ты позволяешь совершить тому, кого больше всего хотели сломать.

Её дыхание участилось. Глаза наполнились тем самым твёрдым блеском, который я видел у окна среди осколков.

– Расплата… приходит сама, – выдохнула она. – К тем, кто её заслужил.

– Иногда ей нужно помочь, – мягко возразил я.

Она смотрела на меня снизу вверх. В её глазах шла внутренняя борьба: гордость, ненависть, осторожность и то самое тлеющее пламя, которое я разглядел.

– Почему? – прошептала она. – Почему ты… вдруг?

– Потому что ты перестала быть просто разменной монетой, – честно сказал я. Моя рука сама собой поднялась, и я провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Кожа была прохладной и невероятно мягкой. – Потому что я увидел в тебе не жертву, а… единомышленника. Пусть и невольного.

Она закрыла глаза на секунду, словно переваривая это. Когда открыла, в них была решимость.

– Что ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты получила своё. Всё своё. Дочь. Справедливость. И чтобы те, кто отнял это у тебя, почувствовали на себе всю тяжесть твоей боли. – Моя рука переместилась к её шее, большой палец провёл по линии челюсти. – А для этого… тебе нужно стать сильнее. Нужно перестать бояться. В том числе… и меня.

Последние слова я произнёс почти шёпотом, наклоняясь так близко, что наши дыхания смешались. Она чувствовала исходящую от меня угрозу, желание, силу – всё в одном клубке. И вместо того чтобы отшатнуться, она сделала едва заметное движение навстречу.

Это было всё, что мне было нужно. Признание. Не словесное, а телесное. Принятие новых правил игры.

Я наклонился дальше и прижал губы к её губам. Нежно, вопреки всему, что было между нами. Она замерла на долю секунды, а потом её губы дрогнули и ответили. Сначала неуверенно, почти неощутимо. Потом – с нарастающей яростью и отчаянием, в котором было столько же ненависти, сколько и голода. Её руки поднялись и вцепились в полы моего пиджака, не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы притянуть ближе.

Это был поцелуй-битва. Поцелуй-договор. В нём не было ни капли прежней покорности. Была встреча двух ран, двух яростей, двух одиночеств, нашедших на мгновение друг в друге точку опоры.

Когда мы наконец разорвали контакт, она тяжело дышала, её глаза блестели в свете камина.

– Это… часть помощи? – срывающимся голосом спросила она.

Я улыбнулся по-настоящему, впервые за долгое время ощущая нечто вроде азарта.

– Нет, – сказал я, беря её за руку и ведя к лестнице, вверх, в полумрак. – Это… прелюдия. К новой игре. Где мы оба – игроки. А не фигуры на чужой доске.

Она не сопротивлялась, шагая рядом. Её пальцы всё ещё сжимали мою руку. Не как пленница. Как союзник, вступающий на опасную, но свою территорию. Территорию, где наконец можно было перестать быть жертвой и начать мстить. И где на эту месть у неё теперь был шанс. И партнёр.

Мы поднялись по лестнице в тишине, нарушаемой только нашим сбившимся дыханием. Воздух между нами был густым, заряженным невысказанными словами и внезапно вспыхнувшим взаимопониманием. Я не вёл её в свою спальню. И не в её комнату. Я открыл дверь в небольшой кабинет на втором этаже – помещение, которым редко пользовался. Здесь стоял старый диван, книжные полки и тяжёлый письменный стол.

Я отпустил её руку, позволив ей войти первой. Она остановилась посреди комнаты, оглядываясь с лёгким недоумением.

– Ждала другого места? – спросил я, закрывая дверь. Звук щелчка замка прозвучал громко в тишине.

– Я… не знала, чего ждать, – честно ответила она, поворачиваясь ко мне. Её халат немного распахнулся, и в мягком свете настольной лампы я увидел синяк на её ключице – свежий, от моих рук той ночью. Что-то ёкнуло внутри, но я подавил это чувство. Сожаление было сейчас непозволительной роскошью.

Я открыл нижний ящик и достал оттуда папку. Не ту, с юридическими документами. Другую. Тонкую, из чёрной кожи.

Я положил папку на стол и откинул крышку. Внутри лежали несколько фотографий, распечатки банковских выписок, схемы. Алина медленно подошла, её взгляд упал на верхний снимок. На нём был её муж, Евгений Синицин, выходящий из ресторана с её копией. Фотография была сделана пару дней назад.

Она замерла. Потом её рука потянулась, взяла фотографию. Пальцы слегка дрожали.

– Это… – начала она.

– Это его новая привычка, – спокойно закончил я. – Каждый вечер. Тот же ресторан, почти одно и то же время.

Я перелистнул несколько листов, показав ей другие снимки.

Она молчала, изучая фотографии. Её лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. Боль, унижение, ярость – всё смешалось в один клубок.

– Зачем ты мне это показываешь? – наконец спросила она, подняв на меня взгляд. В нём