Ассистент Дьявола - Валентина Зайцева

Казалось, будто два моих тщательно разделённых мира — мир жёсткой работы и мир моей личной, сокровенной жизни — со страшным грохотом столкнулись лбами.

Тишина медленно точила время, растягивая секунды в часы, пока он стоял и смотрел на меня. Смотрел так, будто я совершила самое страшное преступление именно против него.

— Как это произошло? — хрипло, будто сквозь ком в горле, вырвалось у Михаила Сергеевича, и в этом сдавленном голосе слышались сдержанная ярость и какая-то личная досада.

У меня пересохло в горле, пока я пыталась выдавить хоть какие-то слова:

— Ч-что? О чём вы?

Тёмно-синяя, почти чёрная глубина его глаз на миг странно смягчилась, когда он снова перевёл взгляд на маленькую девочку, которая была моей вылитой копией — те же пшеничные волосы, тот же разрез глаз.

Голос Михаила Сергеевича стал тихим, низким ворчанием, когда он произнёс чётко и раздельно, обращаясь ко мне:

— Как она появилась? Эта девочка.

Маша, почувствовав, что напряжение немного спало, выскользнула из моих ослабевших объятий. Едва её ноги коснулись блестящего пола, она без тени страха направилась к мужчине, который всё ещё смотрел на неё, будто на маленького, но очень интересного инопланетного мутанта.

— Даже я знаю ответ на этот вопрос, дядя, — с важным видом ответила она, широко улыбаясь ему, сверкая белозубой улыбкой.

Его полуприкрытые тяжёлыми веками глаза сейчас не выглядели такими страшными, как обычно. Они казались даже какими-то светлыми и… мягкими, пока были устремлены на Машу, задравшую голову, чтобы разглядеть его лицо.

— Моя воспитательница в садике говорит, что когда два любящих человека обнимаются по-особенному, то получается малыш, — поучающе сказала ему Маша, указывая своим крошечным пальчиком на его могучую грудную клетку. — Вот так и я появилась.

«Придётся мне спросить Матвея, чему его невеста-воспитательница учит детишек в «Островке детства», — промелькнула у меня единственная связная мысль.

То, что Михаил Сергеевич сделал дальше, потрясло меня до глубины души, выбив почву из-под ног.

Он медленно, со скрипом, будто не использовал эти мышцы годами, наклонился, приблизившись к уровню Маши, и спросил её на удивление ровным, без привычной грубости, голосом:

— Сколько тебе лет?

— Мне шесть, — бойко ответила она, показывая ему растопыренные пять пальчиков на одной руке и один на другой. — Скоро семь!

В его внимании, молниеносно переключившемся с Маши обратно на меня, снова вспыхнуло и забурлило то самое чувство — предательство. И ещё что-то, чего я не могла понять.

Хриплый и снова властный, как удар хлыста, тон был обращен ко мне, когда он заявил, отчеканивая каждое слово:

— Ты была с кем-то другим. В то время.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. А когда поняла, кровь отхлынула от лица.

По какой-то неясной, абсолютно неоправданной и дурацкой причине мне стало дико стыдно. Я чувствовала себя так, будто действительно совершила самое ужасное преступление именно против него, хуже воровства и убийства вместе взятых. Я продолжала молчать, стоя и наблюдая, как он смотрит на меня, будто видя впервые.

— Я Маша Демина, — услышала я, как моя дочь, нарушая тягостную паузу, бойко представляется. — Очень приятно познакомиться!

Михаил Сергеевич наконец отвел от меня этот испепеляющий взгляд. Он посмотрел вниз на девочку, которая с деловой серьёзностью протянула ему свою крошечную ручку для рукопожатия.

Его крупная, жилистая ладонь, которая обычно подписывала многомиллионные контракты, медленно и, как мне показалось, очень осторожно встретилась с её маленькой, и он едва заметно, почти по-детски пожал её.

— Михаил Громов, — коротко представился он ей, и его грубоватый голос прозвучал на удивление смягчённо, даже тепло.

И тут Маша вдруг расхохоталась. Она заливисто засмеялась, зашлась смехом, показывая все зубки.

«Наверное, не стоило говорить ей, что отходы человеческой жизнедеятельности в нашем детском сленге называются точно так же, как и он», — с ужасом подумала я.

— Вы смешной! — воскликнула Маша, сияя ему улыбкой во всё лицо. — Вы мне нравитесь!

Это радостное заявление, судя по всему, радовало в этот момент только одного из нас троих.

Михаил Сергеевич отпустил её руку и провёл ладонью по челюсти медленным, круговым движением, словно пытаясь стереть с лица непрошеную улыбку. Он скрыл губы от взгляда, проведя жилистой рукой по щетине, и его лицо снова стало нечитаемым.

— А вы мамин начальник? — допытывалась Маша, её любопытный взгляд твёрдо и без страха устремлен на него.

Он кивнул, не опуская глаз:

— Да. Я её начальник.

— Она говорит, что вы злой и что вы думаете, что вы самый главный царь на работе, — парировал маленький голосок с неподражаемой детской непосредственностью.

Я почувствовала, как у меня до невозможности расширились глаза, а щёки запылали жарким стыдом.

Если бы этот разговор произошёл пару недель назад, я бы провалилась сквозь землю. Но сейчас, когда я сама хотела, чтобы меня наконец уволили с этого ада… Было даже легче. Хотя и неловко.

Мир точно рушился. Это должно было быть именно так, потому что произошло невероятное — Михаил Громов, этот бизнес-отшельник с ледяным сердцем, вдруг тихо рассмеялся, глядя на мою дочь. Уголки его глаз чуть сморщились.

— Большинство людей в этом здании, наверное, согласились бы с твоей мамой, — сказал он ей, снова твёрдо кивнув, и в его тоне появилась едва уловимая нота самоиронии.

— А вы правда очень богатый? — с неподдельным любопытством поинтересовалась она, склонив голову набок.

Он кивнул, и на его обычно суровом лице промелькнула короткая, лёгкая усмешка:

— Немного. Да, можно сказать так.

Маша надула губки, обдумывая что-то, и выдала своё заключение:

— Настолько, что у вас есть сто рублей? Мне на сок не хватает.

Уголок рта Михаила Сергеевича снова дрогнул, будто пытаясь сложиться в улыбку, когда он ответил с полной серьёзностью:

— Что-то вроде того. Сто рублей у меня найдутся.

Я невольно закатила глаза, потому что он, наверное, в жизни не держал в руках сторублёвую купюру. Разве что чтобы вытереть о неё грязь с подошвы своего ботинка. Но он играл с ней, и это было самым странным.

И крупный, могущественный мужчина, и маленькая девочка с пшеничными хвостиками смотрели друг на друга так, будто были старыми знакомыми, нашедшими друг друга после долгой разлуки.

Я позвала дочь по имени, чтобы привлечь её внимание, и объявила, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо:

— Маша, нам пора идти