Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер

— Не помню! — огрызнулась я. Перо с хрустом сломалось.

— Спокойнее. — Его голос упал до вкрадчивого шепота, от которого по спине побежали мурашки. — Возьмите другое. Позже я научу вас правильно чинить перья. Но сейчас вы порежетесь, если возьмете в руки нож, даже перочинный.

— Спасибо за заботу, — буркнула я.

— И не держите перо как копье, которое вы собираетесь вонзить во врага.

Он потянулся поправить мою руку.

— Не надо. Я сама.

На мгновение наши взгляды встретились. В его глазах было то же самое, что чувствовала я сама — глухое раздражение оттого, что тело реагирует быстрее разума. Его тянуло ко мне, меня — к нему, и нас обоих бесило это притяжение, потому что оно мешало думать.

Он медленно выпрямился, убирая руки за спину. Словно прятал их от греха подальше.

— Сама так сама. Вспоминайте, Дарья Захаровна. Это в ваших интересах.

Чтобы посмотреть ему в лицо, пришлось вывернуть шею. Здоровенный. Опасный.

— В моих? Мой отец мертв. Его капитал и товары — даже из лавки, что находится там, — я ткнула пером в сторону пола, чудом не посадив очередную кляксу, — конфискованы. На моей шее старуха тетка и девчонка, которую вышвырнули из дома. Все, что у меня есть, — двадцать пять отрубов ассигнациями, которые дали мне вы. Плюс четыре отруба, которые вы же дадите в конце недели — если не съедете. Так чего мне бояться? Чем вы можете меня напугать, господин ревизор? Или мне лучше сказать — господин следователь?

— Следователь ищет вора, чтобы посадить, — фыркнул он. — Ревизор ищет убытки казны, чтобы взыскать. Подделка, которую вы сегодня так блестяще описали, продается сейчас. Значит, кто-то утаил имущество, подлежащее конфискации. Нанес прямой убыток казне.

— Да не стойте вы у меня за плечом, как нечистая сила, шея затекла, — проворчала я.

— А вы не отвлекайтесь. Я не статуя в музее, чтобы мною любоваться. Пишите. Веди.

Я скрипнула зубами.

— Либо это сделал тот, кто покрывал вашего отца, — продолжал Громов. — Либо наследники вашего батюшки. И когда я разберусь кто — штрафы станут его самой малой проблемой.

Я отложила перо: руку свело. Начала массировать пальцы.

— Не пугайте ежа… гм. В смысле, не вешайте мне лапшу на уши. Приказчик, продавший вам товар, мог соврать. В большой город — если говорить о жалобах на качество из Белокамня — товары возит не один и даже не дюжина купцов, и сколько из них нечисты на руку — одному господу известно. Да что долго думать, собрать спитой чай по трактирам, подкрасить железным купоросом и снова продать — невелика хитрость.

— Откуда вам это известно⁈ — вскинулся он.

Все из тех же баек преподавателя товароведения. Но это неважно.

— Если моя тетка додумывается заваривать один и тот же чай по три раза, почему бы до этого не додуматься мошенникам. И, в конце концов, даже если вам действительно продали товар со склада батюшки — его могли украсть уже после конфискации.

— Я спрашивал, откуда вам известно про железный купорос. Не слишком обычное знание для дамы, интересующейся только нарядами.

— Да боже мой, об этом хозяйки только и судачат! То мед с известкой, то мука с мелом, то вот спитой чай с железным купоросом. Говорят, после того как батюшку посадили, и чай-то покупать страшно. Вот у него в лавке настоящий товар был, а сейчас…

— Допустим. Но, получается, вы обвиняете местные власти в хищении?

— Я никого не обвиняю. — Я снова взялась за перо. Этот урок — или допрос, одно другому не мешает — вымотал меня посильнее вчерашней стирки в проруби. — Я говорю, что возможны варианты.

— А еще вы говорите, что порядок в уезде… в чайной торговле по крайней мере держался на одном мошеннике, а после его смерти законная власть допустила хаос?

— Думайте что хотите.

Повисла тишина.

Громов вернул свой стул на свою сторону стола, взял перо и склонился над бумагой. Я тихонько выдохнула, переключив все внимание на закорючки, выходящие из-под моего пера.

Хуже, чем у первоклашки, честное слово.

Какое-то время тишину прерывал только скрип перьев.

Да какого рожна! Я заслужила право на вопросы после этакой нервотрепки.

— Раз уж мы заговорили о порядке и власти, — решилась я. — Я привыкла, что отец полностью властен над своими детьми. Таков порядок. У меня нет отца, но есть муж. Какая власть надо мной есть у моего мужа?

Громов не ответил сразу. Он аккуратно, с издевательской тщательностью выводил закорючку на своем листе.

— Власть мужа, Дарья Захаровна, — наконец произнес он, не поднимая головы, — понятие растяжимое. От абсолютной, если жена глупа и бесправна, до номинальной. Ветров, насколько я успел заметить, пытается играть в абсолютную монархию.

— Пытается, — согласилась я. — Он обещал вышвырнуть меня на улицу. Заявил, что дом теперь его, а я здесь — никто.

— И вы ему поверили?

— Я хочу знать, что говорит закон.

Громов отложил перо. Поднял голову. Взгляд его стал тяжелым, давящим.

— Чтобы знать, что говорит закон в вашем случае, нужно помнить, что вы подписывали до того, как пойти к алтарю. Или после этого.

— Я неграмотна, — напомнила я.

— О, тогда вы могли подписать что угодно, — улыбнулся он. — Как ваша тетка, которая поставила крестик под договором, приняв на веру то, что ей сказали. А внутри могла быть дарственная на дом.

Я задохнулась.

— Вы говорили…

— Я дал слово дворянина. И я не намерен его нарушать.

Он сунулся в ящик стола. Вытащил оттуда испещренный буквами лист.

— Вот экземпляр договора, который ваша тетка не взяла, сказав, что он ей ни к чему. Вы можете отнести его в ближайшую церковь и показать священнику. За пару змеек он прочитает вам.

— Спасибо.

Я взяла у него бумаги.

— Возвращаясь к вашему вопросу. Вы что-то подписывали? После свадьбы? После того, как получили по наследству этот дом?

— Не помню.

— Перестаньте, — фыркнул он. — Вы можете не знать текста, но не можете не помнить, подписывали что-то или нет. Кстати, а на каких условиях ваш батюшка купил для вас дворянина Ветрова?

— Купил? — усмехнулась я. — Надо будет как-нибудь напомнить об