Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер

— Деньги тыркать? Кулема ты, кулема и есть… Только достались, а уже тратить!

— Разменивать, — перебила ее я. — И заодно зайти в ближайшую церковь, чтобы кто-нибудь прочитал мне договор, который ты подписала с постояльцем.

— Так мне постоялец его читал.

— Он — лицо заинтересованное. А батюшка — нет.

Прежде чем она разразилась новыми причитаниями, я придвинулась к ней ближе и заговорщицки понизила голос:

— А ты, тетушка, слушай внимательно. Вчера вечером муж мой являлся. Ветров.

— Приходил? — всплеснула руками тетка. — Чего ж ты молчала? Помириться хотел? Может, образумился?

— Оскорблять он хотел. Угрожал, что дом отберет, а меня на улицу выкинет.

— Ох, батюшки… — Анисья прижала руку к сердцу.

— Но ты не переживай. Я его выставила.

— Как… выставила? Мужа?

— Мокрым бельем по морде отхлестала и за ворота выпроводила.

Тетка онемела. Рот открыла, закрыла. Снова открыла.

— Даша… — выдавила она наконец. — Ты в уме ли? Муж — он глава, его чтить надо, трепетать… Смирением только и можно…

Нюрка хихикнула и тут же втянула голову в плечи под грозным взглядом тетки.

— Смирением? — Я обняла ее за плечи, усадила рядом с собой на сундук. — Тетушка, вот скажи мне. Ты же помнишь, как мы жили при батюшке?

Лицо у Анисьи смягчилось.

— Как не помнить. Захар Харитоныч, царствие небесное, хоть и крут был, и рука у него тяжелая, а мы сыты были. Дом — полная чаша. Ты на перине пуховой спала, с серебра ела, в шелках ходила…

Нюрка мечтательно вздохнула.

— А когда меня замуж отдавали, — осторожно продолжила я, — батюшка ведь не поскупился?

— Еще бы поскупился! — Тетка даже обиделась за покойного. — Дворянина в зятья взял, шутка ли! За такого без хорошего приданого…

Она осеклась.

— Вот именно, — кивнула я. — Купил, значит, батюшка дворянина. За хорошие деньги.

— Даша! — Тетка аж подскочила. — Как можно! «Купил»! Брак — это таинство, перед Господом…

— Таинство, — согласилась я. — А что за меня в приданое дали? Не обидел батюшка ведь дочку-то.

— Скажешь тоже, «обидел»! Гарнитур жемчужный, маменькин еще. Серьги с яхонтами. Браслет золотой с три пальца толщиной. — Тетка потрясла пальцем перед моим носом. — Щедр батюшка твой был.

— Еще и деньги, поди. — Я обвела рукой комнату. — И где теперь это все?

Тетка молчала. Губы у нее шевелились — она явно пыталась уложить в голове богатое приданое и нынешнюю скудную жизнь.

— На мне ничего нет, — продолжала я. — В сундуке — пусто. Деньги где?

— Так… Анатоль Василич забрал. Муж-то лучше деньгами распорядится.

— Может, и лучше, — не стала спорить я. — Да только если жена ему немила, значит, и на приданое ее рот разевать нечего.

Нюрка старательно закивала, как будто ее кто спрашивал.

— Так вот. — Я снова повернулась к тетке. — Муж — это тот, кто жену бережет. Кормит, одевает, защищает. А если он жену из дома гонит, приданое ее промотал и голодом морит — какой же это муж?

Анисья нахмурилась. Молчала долго — так долго, что я уже думала, не перегнула ли палку.

— Гонору много, — пробормотала она наконец. — А в кармане вошь на аркане. Только и знает, что тянуть.

— Если он снова явится, — сказала я, — так ему и скажи: пока жемчуга не вернет и денег на содержание не даст, я его гнать со двора буду. Ссан… — Я осеклась. — Мокрыми тряпками. И поленом добавлю.

Тетка покачала головой. Но в глазах у нее уже загорелся знакомый огонек — тот самый, купеческий, практичный.

— И то правда. Ежели он опора и глава, ежели он первый после Господа над домочадцами своими, то и заботиться о них должен, как Господь о своих чадах печется.

— Правильно говоришь, тетушка. Потому и нечего его на порог пускать.

— То ли дело Петр Лексеич, — протянула она. — Вон, сразу видно — человек серьезный. И к тебе, гляжу, неравнодушен…

Ну вот, опять.

— Нюрка, бежим! — скомандовала я, хватая шаль. Хорошо, что тулуп внизу, в черных сенях, висит.

Слушать очередную лекцию о том, что «ласковое теля» должно присосаться к ревизору, у меня не было никаких сил.

— Не забывай, тетушка! — крикнула я уже из коридора. — Дверь на запор! Ветрова гнать!

— Да поняла уж, не дура! — донеслось в ответ. — Ступай с богом, разведка!

Едва я закрыла за собой дверь в дом, Луша спрыгнула с ветки прямо мне на плечо. Я взвизгнула от неожиданности, но белка, ничуть не испугавшись, обернулась у меня вокруг шеи живым воротником. Я хихикнула — шерсть щекотнула подбородок — и не стала ее гнать.

— Только не потеряйся, — предупредила ее я.

Луша чихнула — без слов было понятно, что она считает, будто потеряться могут только дурочки.

Морозный воздух щипал за щеки, но солнце светило ярко, празднично, отражаясь в сугробах слепящими искрами.

— Куда путь держим, барыня? — Нюрка поправила корзину на локте. — На рынок али по лавкам?

— На рынке с ассигнацией делать нечего. — Я подавила желание залезть за ворот шубы и нащупать бумажку в лифе платья. — Там сдачи не найдут, да еще и крик поднимут, что фальшивая. Сначала — в банк или к меняле. Знаешь?..

Я осеклась. Откуда девчонке-прачке знать, где банк или меняла? А вот мне как «барыне» полагалось бы знать.

— Знаю! — кивнула девчонка. — На Соборной площади, аккурат возле управы, лавка старика Зильбермана. Там все господа меняют. Хозяйка моя сказывала, он жадный, но не вор.

— Жадный, но не вор — это то, что нам нужно. Веди.

Меняльная лавка встретила нас запахом бумаги, сургуча и пыли. За высокой конторкой, отгороженной от посетителей решеткой, сидел сухопарый старичок в ермолке. На носу у него блестели очки, скрипело по бумаге перо в скрюченных пальцах.

Увидев нас, он поднял голову. Цепкий взгляд пробежался по моему старому, тесноватому в груди тулупу и покрасневшим от холода рукам — как я ни прятала их в рукава, все равно подстыли. По Нюрке в латаном платке.

— Чем могу служить? — Голос у него был скрипучий, как несмазанная