Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер

Луша у меня на шее едва слышно чихнула. Будто не одобряла.

— Вкуснотища какая! — продолжала радоваться Нюрка.

Я откусила немного.

Свежайший? Сухарь. Подслащенный ржаной сухарь. Твердый — зубы сломаешь! Никакого сравнения с тем, что приносила Луша. Без пряностей. Мед… Мед здесь, несомненно, был. В следовых количествах. Наверное поэтому пряник и был такой твердый — нечему было удерживать в тесте влагу, мешая ему зачерстветь. Ни меда, ни масла в тесте — при стоимости масла шестнадцать отрубов за пуд откуда оно в прянике за пятак? Вот и грызите, простой люд, едва сладкий камень — пока зубы целы.

— На, ешь. — Я протянула свою половинку пряника Нюрке.

Она помедлила, жадно глядя на лакомство.

— А вам?

— А мне хватило.

— Чего там хватило, крошечки.

— Бери, говорю.

Я всучила ей пряник. Отхлебнула сбитень.

Пятак-то пятак, но весил этот пряник граммов пятьдесят. Ну пусть семьдесят. Это получается… Получается двенадцать отрубов с пуда? Не так плохо, учитывая цены на муку.

Я вернула кружки сбитенщику. Обернулась к храму. Белоснежные стены, святые с нимбами над вратами. Золотые купола. Вот только над куполами вместо привычных мне крестов сияли на солнце три языка пламени.

Нюрка поклонилась храму, прижала ладонь к груди, губам и лбу по очереди. Я повторила ее жест. Тронула девчонку за рукав.

— Нюрка… Ты подсказывай мне, что да как.

— А вы что ж, барыня, из этих… бусурман? — Она вытаращила глаза и попятилась. — Потому и косу одну носите, хоть и замужем?

Я ошалело моргнула. Рассмеялась, сообразив.

— Косу я одну ношу потому, что… у господ все не как у обычного люда. А вера у меня как у всех. — И не стоит уточнять, у каких именно «всех». — Просто… Слышала, небось, что я, как и ты, чуть в проруби не утонула?

Она кивнула.

— Тебя Господь от болезни уберег…

Она повторила священный жест и поклонилась храму.

— А я, барыня, к холоду-то непривычная, вот и разболелась. Долго в горячке валялась, а как очнулась, поняла, что много чего не могу вспомнить. Ни что где в городе, ни как себя правильно в доме Господнем вести. Поможешь?

— Конечно, барыня! — Она повторила священный жест и добавила скороговоркой, явно с чужих слов: — Сие есть просьба к Господнему пламени согреть сердце, очистить уста от скверны и суесловия да просветлить разум.

Я повторила за ней, еще раз поклонилась храму и вошла внутрь вслед за девчонкой.

Внутри пахло ладаном, воском и немного медом. Яркие огоньки свечей в полумраке.

Я взяла у служки две свечки, отдала одну Нюрке. Зажгла свою. Дрожащий огонек гипнотизировал.

«Спасибо», — шепнула я.

За то, что жива. За то, что не одна. За далеко не самую худшую вторую жизнь — могла бы оказаться на месте той же Нюрки, и не факт, что нашла бы дом, где меня бы пригрели. И за то что я — все еще я. Со своими знаниями, опытом. Даже со своим дурным характером и ослиным упрямством. Потому что это тот капитал, который не сожрет инфляция и не отберет никакой муж. Фундамент, на котором я сумею выстроить новую жизнь.

Огонек свечи разгорелся ровно и ярко, будто поддерживая мои мысли.

Нюрка склонилась перед вышедшим священником.

— Благословите, батюшка.

Я тоже получила благословение. Выпрямившись, достала из-за пазухи сложенный договор.

— Отче, будьте добры, прочтите. Я неграмотна.

— Дело житейское, — кивнул он. — Змейку храму пожертвуй.

Я молча положила на стол перед служкой змейку. Священник пробежал глазами лист, другой. Вернулся к началу и стал читать хорошо поставленным густым басом.

Громов не обманул. Договор не подразумевал ни продажу души, ни передачу дома, ни особых услуг. Наем жилых помещений с отдельным входом и предоставлением ключа.

«Хозяева обязуются не чинить постояльцу беспокойства, обеспечивать тишину и приватность».

Я мысленно хмыкнула, вспомнив явление в комнату привидения в ватном халате и валенках. Тихое. Но вот насчет беспокойства и приватности…

«Обязуются предоставить стол здоровый, сытный и опрятный, из свежих припасов, согласно званию постояльца, числом три раза на дню». Неплохо бы уточнить, что значит «согласно званию». Впрочем, учитывая, что он не стал ворчать даже на теткину стряпню, рябчиков в шампанском и черной икры с ананасами он от меня не ждет. А «здоровый, сытный и опрятный» стол я обеспечить в состоянии.

«Уборка производится силами хозяев в часы отсутствия постояльца».

А вот это я упустила. Нужно будет заняться, когда он уйдет по делам. Вдвоем с Нюркой будет быстро, она девчонка расторопная и понятливая. Повезло мне с ней.

«Стирка нательного и постельного белья производится силами хозяев либо отдачей в наемную прачечную по ценам не выше…»

Священник посмотрел на меня поверх листа бумаги.

— Тут целый прейскурант. Читать?

— Да, пожалуйста.

Перечислено было все — начиная от нательных сорочек и ночных рубашек и заканчивая наволочками. Ревизор — он и есть ревизор. Как бы осторожно разузнать, насколько эти цены… в рынке? Можно ли на них отдать в прачечную или придется снова самой корячиться над прорубью? Спросить у Нюрки? Но вряд ли хозяйка делилась с ней заработками. И, судя по озадаченному лицу девчонки, по тому, как она шевелила губами, слушая, цены были для нее внове.

Я поблагодарила священника, забрав договор, вышла на улицу. Луша, перестав притворяться воротником, спрыгнула на землю, размяла лапы и вернулась мне на плечо.

— Так что же это получается? — возмутилась вдруг Нюрка. — Это хозяйка моя, значит, мне две змейки в день платила, да койка, да еда — и не как у вас, барыня, что господа едят, то и все остальные, а хлеб да каша. А сама только за одну сорочку змейку брала?

Я вздохнула. Ну что тут скажешь? Карл Маркс, «Капитал».

— Хозяйка твоя мыло покупала? Покупала. Дрова. Подати, небось, в управу платила. Только… ты в самом деле ждешь справедливого разделения прибыли от женщины, которая выгнала тебя на мороз в мокрой одежде?

Нюрка шмыгнула носом.

— Не жду, наверное. Но все равно обидно. Парашку она выгнала, когда у той руки кровавыми трещинами покрылись. Она скрывала как могла, да кровь белье запятнала, и… — Девчонка горько, по-бабьи, вздохнула. — Ладно. Господь ей судья, моей бывшей хозяйке. — Она помолчала. Вскинулась, как будто что-то придумав. — Барыня, а что, если я постояльцу стирать буду? За половину той цены,