Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер

— Мы по делу. — Я подошла к решетке и выложила на прилавок ассигнацию. — Разменять.

Старик поправил очки. Взял бумажку двумя пальцами. Поднес к свече, горевшей на столе, посмотрел на просвет. Потом достал лупу.

— Двадцать пять… — пробормотал он. — Выпуск позапрошлого года. Бумага в порядке… Откуда у вас такая купюра, сударыня?

— Получила в уплату долга, — отрезала я. — Это имеет значение для курса?

— Это имеет значение для управы, — хмыкнул он, но бумажку возвращать не стал. — Нынче много, знаете ли, фальшивок ходит. Но эта вроде настоящая.

Он положил ассигнацию на стол и прихлопнул ладонью.

— Курс нынче — два ассигнационных за серебряный. Стало быть, ваша бумажка — двенадцать с полтиной. Минус мой лаж… — Он снова оглядел меня с ног до головы. — Двадцать процентов. Итого даю десять отрубов серебром.

— Двадцать процентов? — Я приподняла бровь. — Это грабеж средь бела дня.

— Это честная сделка. Времена тяжелые. Риски большие. Вдруг купюра все-таки фальшивая? Мне потом перед управой отвечать.

— Вы только что сами сказали — настоящая.

Зильберман поморщился.

— Ну, допустим, пятнадцать процентов. Десять отрубов шестьдесят змеек. Последнее слово.

— В столице лаж — десять процентов.

— Так то в столице! — Он всплеснул руками. — Там меняльных контор — как собак нерезаных. А тут я один на весь город. Хотите столичный лаж — езжайте в столицу.

— Верно, вы тут один. Но и клиентов с беленькими у вас, полагаю, не очередь стоит. Господа предпочитают ассигнации, они не оттягивают карман.

— Господа предпочитают вовсе не носить наличные, они им нужны разве что за карточным столом. Десять с полтиной. И гривенник медью — на извозчика.

Он прищурился, оценивая. Я не отводила взгляда.

— Двенадцать процентов, — буркнул он. — Одиннадцать отрубов ровно. И это мое последнее слово. Самому жить надо.

— Согласна. Одиннадцать серебром. И еще один отруб мне нужен медью. Для базара.

— Медь сейчас в цене. — Он скривился. — Мужики подати платят, всю выгребли.

— Тем не менее. Без мелочи мне на рынке делать нечего.

Зильберман вздохнул так, словно я требовала отдать его любимую внучку.

— Десять отрубов серебром. И отруб медью. Итого одиннадцать.

— По рукам.

Он открыл ящик. Раздался мелодичный звон, от которого у Нюрки глаза стали как блюдца.

На прилавок легли тяжелые серебряные кругляши. И горка медных монет — змеек, пятаков, гривенников.

— Пересчитайте, — сказал Зильберман.

Я пересчитала. Сошлось. Сгребла серебро в заранее припасенный мешочек — и повесила его на шею под тулуп. Медь ссыпала в другой, сунула его в рукав.

— Благодарю за честную сделку.

— Заходите еще, — буркнул старик, уже снова щелкая счетами. — Если опять «долги вернут».

Мы вышли на улицу. Нюрка тут же огляделась по сторонам — быстро, цепко, как воробей у хлебной корзины.

— Никто не смотрит, барыня, — шепнула она. — Идемте скорее.

Я вдохнула морозный воздух полной грудью. На груди грело серебро, рукав оттягивала медь. В чем-то тетка была права. Я привыкла к виртуальным счетам в банке, к цифрам в телефоне. Но сейчас у меня была реальная, тяжелая, осязаемая финансовая подушка безопасности. Пусть и совсем скромная.

— Ну вот, — сказала я Нюрке, которая смотрела на меня с благоговением. — Теперь в храм.

— Помолиться хотите, барыня?

— И это тоже, — кивнула я. — Но сначала мне нужен грамотный человек.

15

На полпути через площадь к церкви носа коснулся густой, пряный дух. Пахло душицей и мятой. Медом, корицей и имбирем.

— Сбитень, горячий сбитень! — заступил нам дорогу мужик. На спине у него висел завернутый в платок самовар. На поясе побрякивала вязка оловянных кружек. На ремне через плечо — короб. — Сладкий, душистый! Да с пряничками!

Нюрка тоскливо вздохнула. Я замедлила шаг… и вспомнила, как на катке разливали сбитень в одну и ту же кружку, даже не споласкивая. Внутренне передернулась. Герпес, гепатит и хорошо если не сифилис в подарок каждому желающему.

— Душу греет, сердце радует! — не унимался сбитенщик.

Запах настойчиво призывал проигнорировать микробы, положившись на юный здоровый иммунитет. Сбитенщик, приняв мое любопытство за согласие, скинул со спины самовар.

— Змейка — кружка, пряник — пятак, — провозгласил он.

После прогулки по морозцу, после того как я пригрелась в лавке менялы и снова вышла на улицу, сладкого и горячего хотелось до дрожи.

Из трубы самовара шла струйка темного дыма. По крайней мере, напиток достаточно горяч, чтобы микробы передохли. Но кружки…

Впрочем… Магия мне на что?

— Можно мне пару кружек, милейший? В смысле, в руках подержать?

— Да пожалуйста, голубушка, сделайте милость.

Он вручил мне кружки. Ледок на дне, мутные разводы на ободке. Б-р-р. Я сосредоточилась.

Мне нужен абразив. Лед. Я представила, как морозный воздух внутри кружек густеет, как влага мгновенно вымерзает, превращаясь в мириады колючих снежинок. Крошечные, твердые, как алмазная пыль. Спираль. Закрутить воздух. Быстрее. Еще быстрее!

Ледяная крошка внутри кружек взвыла, ударяя в стенки. Самая настоящая буря в стакане. Бешеное трение срывало со стенок жир и грязь, и оно же мгновенно разогревало лед.

Физика, бессердечная ты… спасительница. Переход кинетической энергии в тепловую.

Шшшшшуух!

Из кружек со свистом вырвался клуб перегретого пара. Лед вскипел, уничтожая все живое и неживое на поверхности металла.

Я чуть не выронила кружки: ручки нагрелись. К счастью, не настолько, чтобы обжечь. Внутри было сухо, чисто и стерильно, хоть операцию проводи.

— Ого! — воскликнул сбитенщик. — Мороз-то какой, аж парит железка!

— Наливай, — скомандовала я, подставляя горячую тару.

Мужик, ничего толком не понявший, повернул кран. Душистая темная жидкость наполнила кружки.

— И пряник. Один.

Нечего зря деньгами швыряться.

— И пряничек, барыня. — Он ловко подцепил с лотка темный кругляш. — Свежайший!

Я передала все Нюрке, рассчиталась с мужиком. Мы отошли на пару шагов. Я забрала у девчонки пряник и кружку, отпила глоток. Меда не очень много. Его вкус явно усилен добавками солодки, липового цвета и аниса. Но хорошо. Очень хорошо!

— Подержи-ка. — Я снова вручила свою кружку Нюрке. Разломила пряник пополам — он поддался с трудом, развалился с сухим треском — и отдала половину девчонке.

— Спасибочки, барыня! — обрадовалась она. — Я, почитай, с прошлого солнцеворота пряничка не пробовала!