Ледяное сердце - Стэллиса Трифф

потом случилось «то самое». Алёхин получил информацию, что один из его людей по имени Григорий — заложил схему конкурентам. Доказательств не было, только подозрения. Но в мире Алёхина подозрений было достаточно. Наказание должно было быть показательным. Не просто убийство. Уничтожение. И он решил поручить это Виктору.

Виктор почти отказался. Почти. Но Алёхин положил перед ним толстую пачку купюр и фотографию Надежды с Марком, сделанную в парке. Без слов и это было понятнее любых угроз.

Той ночью Виктор вошёл в квартиру Григория. Тот жил с женой и семилетней дочкой. Все спали. В темноте детской горел ночник в виде месяца. Виктор стоял на пороге, с пистолетом в руке, и слушал ровное дыхание спящего ребёнка. В горле стоял ком. Рука дрожала. Он вспомнил Марка, такого же беззащитного во сне. И тогда внутри что-то щёлкнуло. Не жалость. Отключение. Тот самый механизм, который позволил ему стать инструментом.

Выстрелы были глухими, приглушёнными подушкой. Сначала ему, потом жене. Девочку он застрелил последней, уже не глядя в лицо. Потом, холодными, чёткими движениями, собрал всё, что могло иметь ценность: деньги, техника, украшения. Обычный грабёж.

Утром, вернувшись к Алёхину и отдав всё, что собрал, он пошёл в ближайший гаражный кооператив, сел в свою старую девятку и выл, как раненый зверь, биясь головой о руль, пока не разбил лоб в кровь.

Надежда знала мужа и знала его грязную работу. Видела, как он вернулся на следующий день — седой, с глазами, в которых плавала пустота. Она пыталась его обнять, он отшатнулся, как от огня. После этого он окончательно ушёл в себя, а потом и из дома. Оставил им жильё, счёта, на которые капали деньги и своё проклятие. А так же отказался от сына.

Спустя около трёх недель. Она жила с этим знанием, как с раковой опухолью. Оно разъедало её изнутри. Алкоголь стал сначала попыткой забыться, потом — единственным способом существовать. Но однажды, в редкий момент протрезвления, охваченная жгучим чувством вины за своё молчание и страхом за сына, она позвонила Прасковье. Прасковья была сложной фигурой. Когда-то они дружили втроём: Виктор, Надежда и она. Были тёплые вечера, шашлыки, разговоры. Но Прасковья всегда смотрела на Виктора особым взглядом. После его ухода к Алёхину, она, казалось, лишь укрепилась в своём восхищении им: «А мужик то решительный».

Надя, в своём пьяном и отчаянном порыве, увидела в ней последнюю ниточку. Они сидели на кухне в опустевшей квартире. Марк спал за стенкой. Надя, дрожащими руками наливая дешёвый портвейн, говорила шёпотом, срывающимся на истерику:

— Ты просто представь, он убил целую семью. Какой это мразью нужно быть, чтоб даже ребенка убить и не пожалеть.

Прасковья слушала, не моргнув глазом, попивая свой стакан.

— Надь, ты загналась. Харе уже, мне даже кажется, что тут и есть твоя вина. И вот не надо тут оправдываться.

— Да мне не зачем оправдываться, ты права. Он и так стал тварью, но я больше не могу, завтра я пойду в милицию. Всё расскажу, что знаю. Пусть он сядет.

Глаза Прасковьи загорелись холодным, хищным интересом. Под столом, в кармане её просторной кофты, лежал маленький диктофон, он записывал весь разговор.

— Ну что ты, что ты, — зашептала она, обнимая Надежду за плечи. — Конечно, нельзя так жить. Ты права. Надо что-то решать. Выпей ещё, успокойся. Завтра всё обдумаем на свежую голову.

На следующее утро Прасковья пришла к Алёхину. Включила запись. Тот слушал, не меняя выражения лица, куря сигару. Потом кивнул.

— Передай Виктору. Пусть разберётся со своей женой, желательно, чтобы он её убил, а если он ничего сделает… Я его буду пытать.

Виктор получил весть как приговор. Страх за собственную жизнь смешался с чем-то более тёмным — яростью на эту глупую бывшую жену, которая могла всё разрушить. Он поехал в ту квартиру с холодной решимостью. Но войти нужно было с другим лицом.

Когда он открыл дверь своим ключом, Надежда как раз собиралась. Она была трезва, одета в своё лучшее, давно не надеванное платье. Лицо было бледным, но решительным. В руках она держала сумку — там лежали старые фотографии Виктора, его письма, какие-то её догадки, записанные на клочках бумаги. Примитивные «улики», но достаточные для начала проверки. Увидев его, она остолбенела, потом её лицо исказилось ненавистью и страхом.

— Ты что тут забыл? Пошёл вон!

Виктор не стал спорить. Он притворился сломленным. Выпустил всю свою накопленную муку в голос, сделав его хриплым, полным слёз, которых на самом деле не было.

— Надюш… Прости меня, я действительно превратился в мразоту. Ты мне дорога так же, как мне дорог Марк. Я понял, что ты единственная, кто не желал мне зла. Прости меня…

Он сделал шаг к ней, его глаза искусственно блестели. Он видел, как в её взгляде метнулось смятение. Ненависть боролась с остатками былой любви, с жалостью, с материнским инстинктом дать сыну отца.

— Врёшь, — прошептала она, но уже без прежней силы.

— Клянусь нет, — голос его задрожал идеально. — Я сойду с ума. Лучше уж тюрьма. Только… Только будь со мной. Поддержи.

Он подошёл вплотную. Она не отпрянула. В её глазах читалась душевная буря. Это был её шанс всё исправить по-другому. Вернуть мужа, спасти его, дать сыну отца. В этот миг слабости, в этот миг ложной надежды, она позволила ему обнять себя.

Его объятие было крепким, как удавка. Он прижал её к себе, один рукав его куртки скользнул к её шее. А другая рука, быстрая и точная, как у змеи, достала из внутреннего кармана короткую, прочную нейлоновую верёвку с петлёй.

— Я так соскучился, — прошептал он ей в ухо, и голос его вдруг потерял всю дрожь, стал металлическим и тихим. — Так соскучился по твоей глупости.

Она вздрогнула, попыталась вырваться, но было поздно. Петля молниеносно набросилась на шею и затянулась одним резким движением. Сдавленный хрип вырвался из её горла. Её руки отчаянно забились, царапая его лицо, куртку. Он держал её сзади, прижимая к себе, игнорируя удары. Его лицо было искажено не яростью, а каким-то страшным, ледяным сосредоточением.

— Не надо было меня злить своим идиотским планом, — шипел он, чувствуя, как её тело слабеет. — Могла бы о сыне подумать. Теперь он сиротой останется из-за твоей идиотской принципиальности.

Последние судороги прошли по её телу. Он держал её, пока она не обвисла окончательно. Потом осторожно опустил на пол. Действовал методично, как робот. Вытер все поверхности, к которым прикасался. Поднял стул, накинул прочную петлю на старую, ненадёжную люстру-паук