Ледяное сердце - Стэллиса Трифф

в центре комнаты. Потом поднял безжизненное тело, поставил на стул, накинул петлю на шею. Тело повисло, слегка раскачиваясь. Он подобрал её сумку с «уликами». Осмотрелся. Всё выглядело правдоподобно: отчаявшаяся, спившаяся женщина, брошенная мужем, покончила с собой. Никаких следов борьбы. Виктор вышел, не оглядываясь. Не думая о мальчике, который должен был вернуться из садика и найти это. Его душа, уже мёртвая после той первой семьи, теперь просто покрылась толстым слоем инея. Алёхин был доволен. А пятилетний Марк, вернувшись домой несколько часов спустя с Валерой, нашёл свою маму висящей под потолком в гостиной, под мерцание весёлых мультиков. И мир для него остановился.

* * *

Настоящие время.

Прошло пару месяцев. Многое изменилось. Марк ушёл из подпольных боёв, но иногда навещает Колизей. Дилара ушла из фигурного катание.

Свет, падающий из больших окон квартиры Дилары, был совсем другим. Не жёстким, как в гараже. Он был тёплым, рассеянным, золотистым по утрам и мягко-голубым по вечерам. Этот свет сейчас ласкал спину Марка, пока он стоял у плиты.

На нём были простые серые тренировочные штаны и чёрная футболка. Ребро почти зажило, синяки сошли, остались только жёлтые тени и шрам над бровей, который теперь сшит аккуратнее. В его руках — поварёшка. На плите шкворчал соус в сковороде, пахло луком, чесноком и базиликом.

— Ну ты и повар, родной мой, не подгорит ничего? — раздался голос сзади.

Дилара обвила его руками сзади, прижалась щекой к его спине между лопатками. Она была в его большой, растянутой футболке и своих лосинах. Босиком. Волосы, ещё влажные после душа, пахли мятой и чем-то цветочным.

«Родной мой». Это обращение родилось само собой, неделю назад. Оно вырвалось у неё в тот момент, когда он, скрипя зубами от остаточной боли, помог ей вкрутить сложную лампу в потолок. И оно прижилось. Для Марка в этих словах заключался весь смысл: принадлежность, дом, принятие.

— Не подгорит, — буркнул он в ответ, но уголок его рта дрогнул в почти улыбке. — Иди накрывай.

Они готовили вместе. Пасту с томатным соусом и креветками. Рецепт нашла Дилара, но готовил в основном Шторм. Дилара резала салат, её движения были быстрыми и точными.

Вечерняя готовка. Без спешки. С тихими разговорами или просто молчанием, наполненным пониманием. Шторм учился этому — мирному, бытовому счастью. Оно было таким хрупким, таким новым, что иногда он просыпался среди ночи в холодном поту, думая, что это сон. Но тогда он чувствовал тепло её тела рядом, слышал её ровное дыхание, и мир снова вставал на свои места.

Они сели за стол. Зажгли свечу — просто так, для атмосферы. Дымок крутился под ногами, выпрашивая креветку.

— Завтра у меня встреча с федерацией, — сказала Дилара, наматывая пасту на вилку. — Официально подам заявление об уходе и откажусь от места в отборе.

Марк перестал есть. Он смотрел на неё.

— Ты всё ещё уверена?

— Абсолютно, — она встретила его взгляд. В её глазах не было сомнений, только спокойная решимость.

— Я чувствую себя виноватым, — признался он тихо, отодвигая тарелку.

— Хватит, — её голос стал мягким, но твёрдым. — Это мой выбор. Свободный и взрослый.

Он молча кивнул, принимая её слова. Они доели в тишине, но она была комфортной. Потом он помыл посуду, а она вытирала. Их тела изредка касались друг друга, и каждый раз от этого прикосновения по спине Марка пробегала тёплая волна.

Позже они оказались на диване. Дилара сидела, поджав ноги, а Шторм лежал, положив голову ей на колени. Она перебирала его короткие, колючие волосы пальцами.

— Галина Петровна звонила, — сказала Дилара. — Ругалась, конечно. Говорила, что я совершаю величайшую ошибку в жизни. Что я предательница спорта. Потом плакала. Потом сказала, что дверь в её зал для меня всегда открыта, если передумаю.

— А ты?

— Я поблагодарила её за всё. И сказала, что не передумаю. ‒Она наклонилась и поцеловала его в макушку. — Я нашла то самого человека, ради чего не страшно всё бросить.

Шторм закрыл глаза. Её слова, её прикосновения, весь этот вечер были бальзамом на его израненную душу. Он думал о своём детстве, о холоде и страхе, и ему казалось невероятным, что теперь у него есть это — тепло, покой, любовь.

— Я тебя люблю, — вырвалось у него шёпотом. Слова, которые он никогда и никому не говорил. Они прозвучали грубовато, по-детски неловко, но в них была вся его искренность.

Перебирающие волосы пальцы замерли на секунду. Потом она снова наклонилась, и теперь её губы коснулись его губ. Поцелуй был медленным, глубоким, безмятежным. В нём было обещание. Обещание завтрашнего дня, и послезавтрашнего, и всех дней, которые будут.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она, касаясь его лба своим лбом. — Так сильно…

Он открыл глаза. В её тёмных, бесконечно глубоких глазах он видел своё отражение. И видел в этом отражении не Шторма, не изгоя, не сироту. Видел просто Марка. Человека, которого любят.

Он потянул её к себе, и они оказались вперемешку на диване, в клубке конечностей, поцелуев и смеха. Дымок, возмущённо мяукнув, спрыгнул вниз. Мир сузился до размеров этого дивана, до тепла её кожи, до запаха её волос, до биения её сердца в унисон с его.

Позже, в темноте спальни, при свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах, они любили друг друга. Нежно, но страстно, с той откровенностью, которая возможна только между двумя душами, прошедшими через боль и нашедшими спасение друг в друге. Её тело, гибкое и сильное, открывалось для него, как цветок. Его прикосновения, обычно такие грубые и неуверенные, были теперь полны благоговения и нежности.

Они засыпали в обнимку, её голова на его груди, его рука крепко обнимала её за талию. Снаружи шумел ночной город, жил своей жизнью, полной опасностей и тайн. Но здесь, под этой крышей, они построили свою крепость. Из доверия, из общих ран, из этой новой, безумной и всепоглощающей любви.

Марк последним ощущением перед сном чувствовал её дыхание на своей коже и думал, что, возможно, это и есть счастье. Страшное, потому что теперь есть что терять. Но такое настоящее, что ради него можно было простить прошлому всю его жестокость.

Глава 16

Солнце субботнего утра струилось сквозь высокие окна, играя на голых кирпичных стенах и полированном бетонном полу. В этой стильной, выверенной до мелочей квартире, похожей на страницу глянцевого журнала, только одно место выглядело по-настоящему живым — большая, мятая кровать, заваленная подушками и утонувшая в белоснежном белье. Анжела спала, прижавшись спиной