Ледяное сердце - Стэллиса Трифф

про психологию, или просто истории. Я много всего в голове ношу, — она говорила быстрее, пытаясь расшевелить его, зацепить хоть как-то. — Мне кажется, у меня может получиться. Я уже набросала план одной идеи. Хочу показать тебе.

Она умолкла, ожидая ответа. Поддержки. Хоть какого-то участия.

— Ну, и что? — его голос был плоским, безжизненным.

— Что «ну и что»? Я хочу поделиться с тобой. Твое мнение для меня важно. Ты… ты меня поддержишь?

— Конечно, поддерживаю, — отозвался он, но фраза прозвучала как заученная, механическая отписка.

Терпение в Диларе дало трещину. Всё её спокойствие, вся её выдержка, закалённая годами на льду, начала рассыпаться под напором этой ледяной стены.

— Шторм, что с тобой? — голос её задрожал, но она сдержала его. — Скажи мне, пожалуйста. Ты молчишь уже неделю. Ты смотришь сквозь меня. Я… я не понимаю. Я делаю что-то не так?

— Всё нормально, — отрезал он, снова закрывая глаза. — Устал просто.

— Не «просто»! — она не выдержала и повысила голос. — Не «просто устал»! Так не бывает! Мы живём вместе! Мы любим друг друга! Или… или уже нет? — Последние слова вырвались шёпотом, полным боли.

Он промолчал. Его молчание было хуже любого «нет». Оно было подтверждением её самых страшных подозрений.

— Ты охладел ко мне? — спросила она прямо, глядя на его профиль. — Всё прошло так быстро? Я… я надоела? Своими разговорами, своей заботой, своим… присутствием?

Он резко открыл глаза и повернулся к ней. В его взгляде наконец-то вспыхнуло что-то живое, но это была не любовь, не нежность. Это была раздражённая, усталая ярость.

— О чём ты вообще? — прошипел он.

— Я спрашиваю! Мне нужно знать! Я не могу жить в этой тишине, в этой неопределённости! Я вижу, что тебя что-то гложет, но ты не пускаешь меня! Ты отталкиваешь меня! Может, ты встретил кого-то? А может, Рита? Не, ну а что? Она тут так кокетничала с тобой тогда… ты ничего не сказал. Я разве заслуживаю холодное отношения?

Упоминание Риты стало последней каплей. Тот вечер, её навязчивые прикосновения, эта проклятая визитка Алёхина в его кармане, кошмары, в которых лицо отца, душащего его самого, смешивалось с лицом Алёхина, а иногда и с его собственным отражением в зеркале — всё это клокотало в нём, не находя выхода. И её вопросы, её претензии, её потребность в «разговорах» и «поддержке» казались сейчас невыносимым давлением. Давлением, под которым он вот-вот треснет.

— Да блядь, хватит! — его голос грохнул, как выстрел, нарушив тишину квартиры. Дымок испуганно юркнул под кресло. — Просто ХВАТИТ!

Дилара вздрогнула, отпрянув. Она никогда не видела его таким. Злым. По-настоящему, безудержно злым.

— Хватит чего? Хватит спрашивать, как у тебя дела? Хватит интересоваться твоей жизнью? — её собственный страх начал перерастать в гнев. — Извини, что беспокою тебя своим существованием, Марк!

— Да! Беспокоишь! — выкрикнул он, вскакивая с дивана. Он начал метаться по комнате, как зверь в клетке. — Ты вечно со своими «давай поговорим», «что ты чувствуешь», «поддержи меня», «посмотри мой план»! У меня в голове своё дерьмо, Дилара! Своё! И мне не нужно, чтобы ты его там ковыряла! Мне не нужны твои книги, твои планы и твои вечные попытки всё исправить! Да, я чмо!

Каждое слово било её, как хлыст. Она сидела, окаменев, не веря своим ушам.

— Мои попытки всё исправить? — её голос стал ледяным и опасным. — Я пытаюсь исправить НАС! Потому что ты его ломаешь! Ты разрушаешь всё, что у нас было! Почему?

— Потому что я не обязан тебе всё объяснять! — он остановился перед ней, его лицо было искажено гримасой боли и гнева. — Я не твой пациент, не твой проект для реабилитации! Я устал! Устал от этой… этой необходимости быть «правильным», быть «открытым», быть «благодарным», что ты ради меня карьеру бросила! Давит, блядь! Это всё на мне давит! — Он выкрикнул это, и в комнате повисла оглушительная тишина. Даже его собственное дыхание казалось ему слишком громким

Шторм увидел, как её лицо побелело, как будто с неё стёрли все краски. В её глазах, всегда таких тёплых и твёрдых для него, появилось что-то худшее, чем слёзы — разочарование. Глубокое, бездонное.

— Так вот в чём дело, — прошептала она, и её шёпот резал стеклом. — Моя любовь, моё решение, моё присутствие — это груз, который ты не хочешь нести. Я «давлю» на тебя. Превосходно.

— Я не это имел в виду… — он попытался отыграть назад, испугавшись той пустоты в её голосе.

— А что ты имел в виду, Марк? — она поднялась с дивана, выпрямившись во весь свой невысокий рост. — Объясни. Прямо сейчас. Потому что я слышала только одно: тебе надоела моя забота. Надоели мои попытки достучаться. После всего, что было. После того, как я отказалась от всего ради шанса быть с тобой.

— Не «ради меня»! — зарычал он, снова уходя в оборону через нападение. — Не вешай на меня это! Ты сама так решила! И теперь ты используешь это как рычаг! «Я ради тебя всё бросила, а ты…» Знакомый приём, да? Чувство вины — отличный клей для отношений!

Он сказал это, чтобы ранить. Чтобы оттолкнуть её ещё дальше, чтобы та боль, которая грызла его изнутри, наконец вырвалась и поразила кого-то ещё. И он добился своего.

Дилара отшатнулась, будто получила пощёчину. В её глазах вспыхнули слёзы, но она не дала им упасть.

— Ты… ты действительно так думаешь? Что я манипулирую тобой? Использую свою жертву?

— А что ещё? — он развёл руками, его жест был полон горького сарказма. — Вечно ты рядом, вечно ты «поддержи», вечно ты «я тут ради тебя». Может, хватит? Может, дашь мне просто… ПОДЫШАТЬ? ОДНОМУ! ДА, Я ПРИВЫК БЫТЬ ВСЕГДА ОДИН.

Он кричал. Кричал так, что, казалось, стены задрожали. Выпускал наружу всё, что копилось неделями: страх перед тенью Алёхина, ужас кошмаров, отчаяние от того, что он снова, как в детстве, беспомощен перед силами, которые могут уничтожить всё, что он любит. И вместо того чтобы сказать это, он обратил всю эту черноту против неё. Единственного человека, который любил его по-настоящему. Он даже не подозревал, что у него раздвоение личности после той самой травмы из-из «самоубийства» своей матери.

Дилара стояла, и её тело дрожало от сдерживаемых рыданий и ярости. Она смотрела на него, и в её взгляде больше не было любви. Было лишь леденящее презрение и боль, такая острая, что её почти было видно.

— Хорошо, — сказала она на удивление ровным, безжизненным голосом. — Хочешь дышать один? Получай. — Она развернулась и быстрыми, резкими шагами пошла в спальню. Он