Все, что мы не завершили - Ребекка Яррос

обернулся кевларовым бинтом вокруг моего кровоточащего сердца. Я поверила ей, как наивный пятилетний ребенок. Поверила, что на этот раз мама останется рядом, пусть даже всего лишь на несколько месяцев.

— Не знаю, почему ты такая злая. — Она печально покачала головой, словно это я нанесла ей удар в самое сердце. — Я задержалась ради тебя, заботилась о тебе, и, наверное, я заслужила немного счастья, как ты сама.

— Как я сама? — Я провела руками по лицу. — Я совсем не такая, как ты.

Выражение ее лица чуть смягчилось.

— Ох, солнышко. Ты поступила в свой университет — и что ты там нашла? Одинокого мужчину старше тебя, который о тебе позаботился. Может, ты и получила диплом, но не надо себя обманывать… Ты поступила не ради образования. Ты искала себе мужа. Точно как я в том же возрасте.

— Я не искала мужа. Я познакомилась с Дамианом в кампусе, когда он подбирал натуру для съемок.

Жалость… В мамином взгляде читалась откровенная жалость.

— Милая, а ты не думаешь, что ваше знакомство могло и не состояться, не будь ты Стантон?

Я вскинула подбородок.

— Он не знал. Когда мы с ним встретились в первый раз, он не знал.

— И ты по-прежнему в это веришь. — Она снова проверила телефон.

— Это правда!

Должно быть правдой. Потому что иначе выходит, что все последние восемь лет моей жизни были ложью.

Мама вздохнула и закатила глаза к потолку, словно молясь о терпении.

— Милая, милая Джорджия. Чем скорее ты примешь правду, тем проще тебе будет жить.

К дому подъехала машина. Ее такси.

— Какую правду, мам?

Она опять уезжала. Снова бросала меня. В который раз? Я перестала считать, когда мне исполнилось тринадцать лет.

— Когда в семье есть фигура такого масштаба, как бабушка Скарлетт, выбраться из-под ее тени практически невозможно. — Мама склонила голову набок. — Он знал. Они всегда знают. И ты должна научиться использовать это в своих интересах. — Ее мягкий тон противоречил жестоким словам.

— Я — не ты, — повторила я.

— Может быть, еще нет, — легко согласилась она, подхватив первый в ряду чемодан. — Но у тебя все впереди.

— Оставь ключ от дома.

Больше никогда. Никогда. Это был последний раз, когда она ворвалась в мою жизнь и ушла, получив, что хотела.

Мама изумленно уставилась на меня.

— Оставить ключ? От дома моей бабушки? От дома моего отца? У тебя с детства был трудный характер, Джорджия, но ты никогда не была жестокой.

— Я не шучу.

— Ты меня убиваешь. — Она театрально схватилась за сердце.

— Оставь. Ключ. От дома.

Мама смахнула слезы, сняла ключ с брелка и опустила его в хрустальную вазу на столике у двери.

— Теперь ты счастлива?

— Нет, — тихо произнесла я, покачав головой.

Я уже сомневалась, что когда-нибудь буду счастливой.

Я застыла в той же прихожей, где она покидала меня столько раз, смотрела, как она сражается с чемоданами, и не предлагала ей помощи.

— Я тебя люблю. — Она застыла в дверях в ожидании ответа.

— Счастливого пути, мама.

Она недовольно поморщилась, шагнула за порог и закрыла за собой дверь.

В доме воцарилась тишина.

Я не имела понятия, сколько времени простояла в прихожей, глядя на дверь, которая, как я знала по опыту, откроется только тогда, когда это будет удобно маме. Я знала: я ей не нужна и никогда не была нужна. И ругала себя за то, что ослабила бдительность и разрешила себе поверить, будто все может быть по-другому. Большие напольные часы в гостиной тикали в ровном, размеренном ритме, и мое бешено стучащее сердце постепенно успокоилось, подстроившись под этот ритм. Это был наш столетний кардиостимулятор.

Но во все прошлые разы, когда мама уходила, у меня оставалась прабабушка.

Одиночество — недостаточно сильное слово, чтобы описать мою боль.

Я взяла себя в руки и уже собиралась вернуться на кухню, как вдруг раздался стук в дверь.

Я, конечно, наивная дурочка, но все-таки не настолько наивная. Мама что-то забыла, и уж точно не меня. Она не откажется от своих планов. Не передумает.

Но все же проклятая искорка надежды затеплилась в сердце, и я открыла дверь.

Жгучие черные глаза уставились на меня из-под насупленных бровей, притягательно чувственные губы медленно растянулись в улыбке.

На крыльце моего дома стоял Ной Гаррисон.

— Посмотрим, как ты теперь бросишь трубку, Джорджия.

Я захлопнула дверь у него перед носом, едва не угодив по лицу — невероятно красивому самодовольному лицу из романтических грез.

Глава десятая

Сентябрь 1940 года

Мидл-Уоллоп, Англия

Джеймсон был прирожденным пилотом «спитфайра». Самолет, обладавший высокой маневренностью, чутко слушался рулей и откликался на управление так, будто служил продолжением тела летчика, что было едва ли не единственным преимуществом в воздушном бою.

Достаточно ли у Великобритании истребителей? Да. Но им не хватает пилотов, налетавших хотя бы двенадцать часов перед тем, как вступать в первый бой.

Немецкие авиаторы более опытные: у них больше часов налета, среди них больше асов, и в целом у немцев больше подтвержденных уничтоженных целей. Слава богу, что у нацистских машин слабоватая дальность полета, иначе британские ВВС проиграли бы Битву за Британию еще месяц назад.

Но Британия держится.

Сегодняшний день был самым тяжелым. Джеймсон почти не отдыхал между вылетами на боевые задания, да еще и с чужих аэродромов. Лондон подвергся массированному удару. Да что там Лондон — весь остров. Так продолжалось всю последнюю неделю, но сегодня небо заволокло дымом. Чертово небо буквально кишело вражескими самолетами. Атака немцев казалась бесконечной. Волна за волной. Бомбардировщики и сопровождавшие их истребители.

В крови бурлил адреналин. Джеймсон преследовал вражеский истребитель где-то к юго-востоку от Лондона, буквально висел у него на хвосте. Чем ближе подходишь, тем легче поразить цель. Но и больше риска рухнуть на землю вместе со сбитым врагом. «Мессершмитт» резко набрал высоту и почти вертикально вошел в плотный слой облаков. Джеймсон рванул следом. В животе все оборвалось.

У него было несколько секунд, не больше.

Двигатель уже кашлял и терял обороты.

Если истребитель опрокинется, все закончится прямо сейчас. В отличие от «мессершмитта», у него нет впрыска топлива. Карбюратор верного «спитфайра» его и погубит.

— Стантон! — крикнул Говард по рации.

— Ну давай же, давай, — прорычал Джеймсон, поднося руку к гашетке.

Как только вражеский истребитель появился в перекрестье прицела, Джеймсон открыл огонь.

— Есть! Я его достал! — крикнул он, когда из подбитого «мессершмитта» повалил дым, а его собственный двигатель захрипел, давая последнее предупреждение.

Джеймсон резко ушел влево, чуть не столкнувшись с