Поглощённая - Мег Смиттерман

Тогда я пытаюсь открыть глаза, но веки слишком тяжелые. Мое плечо — это бесконечная пульсация, острая и всепоглощающая агония. Голос Бена затихает, отдаляясь всё дальше и дальше, пока, наконец, я не погружаюсь в безмолвную темноту, совершенно одна.

23

Я просыпаюсь на своей койке, всё тело ноет и чешется от пота. Я резко сажусь, вспоминая пистолет, Джулиана, боль...

— Нет, — говорит Бен, подходя и присаживаясь на край моей койки. — Ложись. Расслабься. В тебя стреляли, а потом ты потеряла сознание. Я подлатал тебя, но тебе понадобится время на восстановление.

Всё возвращается ко мне, как кошмар. Дарси, бьющаяся в оргазме, погружающаяся в русло реки. Джулиан с безумным взглядом, обвиняющий меня, направляющий на меня пистолет. И Бен. Добрый, терпеливый, ничего не подозревающий Бен. Что, по его мнению, здесь происходит? Что у нас у всех обычная заурядная лихорадка?

— Я вижу, как крутятся шестеренки в твоей голове, — говорит Бен, гладя меня по волосам. — Но мне нужно, чтобы ты расслабилась, хорошо? Тебе повезло, что ты жива. Если бы ты не увидела этот выстрел... — он сглатывает, отводя взгляд. — Отдохни. Мне нужно найти Джулиана.

— Но пистолет...

Он хлопает себя по бедру, и на меня накатывает волна облегчения, когда я вижу пистолет, надежно спрятанный в кобуру.

— Флеминга было нетрудно обезоружить, — говорит Бен, улыбаясь почти самодовольно. Одно это, его лукавая бравада, посылает легкую дрожь возбуждения в мой центр.

— Иди сюда, — бормочу я, тянусь к нему, внезапно охваченная эйфорией от осознания того, что я пережила выстрел, что Бен всё еще в безопасности, что он здесь, что его страх моей смерти означает, что я могу быть ему так же небезразлична, как и он мне.

— Мне нужно идти.

— Нет, иди сюда.

Он колеблется. Он в моей власти, но его взгляд чист, Ее влияние нигде не найти. Он сделал бы для меня что угодно. Я вижу это на его лице, эту безусловную заботу. Каждая его частичка сейчас сосредоточена на мне. От этого щемит в груди.

Он перестает сопротивляться.

Он забирается ко мне на койку. Он точно знает, чего я хочу, и мне это нравится. Оседлав меня, всё еще полностью одетый, с доверчивым выражением лица, уже озаренным неоспоримым желанием, он нежно тянет меня за нижнюю губу большим пальцем. Его голос, когда он говорит, такой глубокий, такой дразнящий, такой полный плотского обещания, что я выгибаюсь под ним.

— Если бы ты умерла, — бормочет он, — я бы сбросил на эту планету из космоса пятьдесят ядерных бомб. Не осталось бы ничего. Ни единого живого ростка.

Я улыбаюсь. Я ничего не могу с собой поделать. Я забочусь о нем, понимаю я, больше, чем о чем-либо в своей жизни. Больше, чем о своей матери. Больше, чем об этой богом забытой планете.

— Я бы сделала то же самое, — шепчу я.

Он улыбается в ответ.

Мы находимся в пузыре здесь, в моей палатке, в безопасной гавани, и я упиваюсь тем, как Бен говорит о моей гипотетической смерти. Как будто это разрушило бы его. Как будто он может любить меня. Моя огнестрельная рана пульсирует, но боль отдаленная, приглушенная. Всё, что меня волнует, — это тяжесть Бена на койке со мной, его палец на моем рту, ноющая боль внизу живота. Я обвиваю его руками и тяну вниз, наши рты сплетаются в требовательных стонах.

Он так добр ко мне. Так хорош для меня.

— Боже, от тебя я становлюсь таким твердым, — урчит он между поцелуями, его руки ищут путь под мою рубашку, горячие и грубые на моей коже.

Хорошо.

— Раздень меня, — выдыхаю я, когда его зубы находят чувствительное место под моим ухом.

Он останавливается, приподнимаясь, чтобы встретиться со мной взглядом. Его руки упираются по обе стороны от меня, мышцы напряжены. Такой великолепный.

— Мне нужно отвлечься, Бен. Ты мне нужен.

— В тебя стреляли. — Он покусывает мое ухо. — Я могу сделать тебе больно.

Он наклоняет голову, одаривая меня долгим, глубоким поцелуем. Он стонет в меня, и я отвечаю, сжимая его плечи жадными пальцами.

Я с пьянящим удивлением понимаю, что почти не чувствую боли — не с полным весом Бена на моем теле, не с его языком в моем рту, не тогда, когда я вся мокрая и готова для него.

— Мне не больно, когда твои руки на мне, — бормочу я. — Раздень меня.

На этот раз он повинуется.

Его движения нежны, но расчетливы, когда он стягивает мою рубашку через голову, стараясь не задеть повязку. Он расстегивает мои брюки карго, медленно снимает их и откладывает в сторону. Я голая, если не считать трусиков, уже почти полностью раздетая. Каждое движение мускулов Бена, его горячий взгляд, когда мои обнаженные груди встречаются с ночным воздухом... всё, что он делает, доводит меня до исступления.

В бреду желания я провожу рукой от своей груди до внутренней поверхности бедра, со вздохом произнося его имя.

Он всё еще полностью одет, пистолет всё еще пристегнут к его бедру. Он стоит надо мной, его горячий взгляд блуждает по моему телу, словно я — бесценный артефакт, произведение искусства.

— Посмотри на себя, — выдыхает он.

Я ловлю его взгляд и с далекой искрой облегчения вижу, что он всё еще Бен, всё еще мой. Не Ее. Никогда не будет Ее. Не пока я здесь.

Наконец, он берет мою задницу в свои теплые руки. Он сжимает ее один раз, затем стягивает мои трусики так медленно, что я могла бы кончить от одного только предвкушения. Когда он начинает снимать свою одежду, я тянусь вверх, хватая его за запястье.

— Нет, — говорю я, задыхаясь. — Оставь. Расстегни штаны.

Он делает, как я прошу, его взгляд ни на секунду не отрывается от моего.

— Достань свой член.

Он неловко стягивает трусы вниз, пока его член не освобождается. У меня слюнки текут при виде него.

— Посмотри на себя, — я не могу не повторить его слова. — Ты сделаешь для меня всё что угодно. Ты дашь мне всё что угодно. Ты бы трахнул меня прямо так?

Он стонет в знак согласия и жадно набрасывается на меня. Его рот страстно завладевает моим, и я наслаждаюсь дискомфортным давлением пряжки его ремня, впивающейся мне в бедро, холодным металлом его молнии, прижимающимся к моему животу. В нем таком есть что-то идеальное, словно он солдат, созданный специально для моего удовольствия. Всё, что мне