Облик неизбежности - Виктория Павлова

— Густав превзошел сам себя. У него отменное чувство стиля. Посмотри, какой великолепный костюм он выбрал для Терезы, — восторгалась Адаберта.

— Наша девочка уже устроилась? Не нужно ли еще что-то? — участливо вопрошал Виктор.

— Я обзвонила всех ювелиров в Далленберге. Все, как один, бестолковые неумехи. Никак не могли понять, что мне нужно. Пришлось обратиться к ювелиру в Лангдорфе, представляешь? Просто безобразие, что толковых специалистов, понимающих разницу между гравировкой и филигранью, осталось так мало, — удрученно жаловалась Адаберта.

— У Терезы должно быть все, что она захочет, — поддакивал сам себе Виктор.

Акт четвертый «Фарс» в самом разгаре.

Виктор предлагал мне то булочку, то сливки, я все время чувствовала его взгляд. Отношения между Виктором и Адабертой были мне непонятны. Она вела себя как хозяйка, распоряжаясь слугами и даже, как мне показалось, финансами. Мысль, что Виктор настолько ей доверяет, не укладывалась в голове. Или это тоже часть спектакля?

Дверь в другом конце гостиной, за камином, манила. Стоит только спуститься по лестнице, и я на свободе. Но ничего нельзя делать сгоряча. Нужно все тщательно продумать.

После завтрака Виктор нас покинул. А меня ожидали сюрприз за сюрпризом, которые я старалась стоически переносить. Меня познакомили с учителем танцев Мартином, который, как неожиданно, тоже не говорил по-английски. Одна из комнат рядом с моей оказалась бальной залой. По крайней мере, я никак по-другому не могла назвать помещение с гладким блестящим полом и зеркалами во всю стену. Два часа неловкого топтания, и я смогла разглядеть то, что было за окнами — все те же поля и леса. Мартин почти не испытывал эмоций, демонстрируя профессиональную бесстрастность. После обеда меня ждал ювелир, с которым общалась Адаберта. Они подбирали кольца и браслеты, руководствуясь непонятными мне принципами. Прокалывать уши для серег я категорически отказалась.

Мне было жаль мертвые камни, которые когда-то были частью природы, а сейчас вынуждены служить орудиями тщеславия. Они такие же заложники, как и я. Я жалела их, но, на самом деле, жалела себя.

Потом ко мне привели учителя истории — пожилую немку фрау Кёхлер. Она бодро обсудила со мной на английском план занятий, но как только я спросила, можно ли мне заниматься в школе, сразу забыла английский.

Дни стали походить один на другой. Завтраки всегда проходили в обществе Адаберты. Она развлекала разговорами о событиях в мире культуры, разведением цветов, подборе одежды, украшений, светских манерах. Например, она могла заявить:

— Никогда не надевай желтый и зеленый цвета одновременно, кто бы что тебе ни говорил.

Или:

— Никогда не надевай юбку с оборками и колье.

Или:

— При составлении букетов никогда не сочетай розы, лилии, тюльпаны, нарциссы и орхидеи между собой или с другими цветами.

Большей частью, все, что она говорила, казалось бессмыслицей. Я просто слушала ее, не сосредотачиваясь на смысле. Совсем как Виктор. И точно так же, как и с ним, мы с Адабертой были словно из разных миров и никак не могли понять друг друга.

После завтрака я отбывала повинность на занятиях с Мартином или Симоной. Симона пыталась научить меня играть на фортепиано, которое стояло в зале. Хотя я без труда запоминала последовательность нот без чтения нотной грамоты и могла бы сыграть «Сказки Венского леса» Штрауса по памяти, если бы она проиграла его несколько раз, просто не стала этого делать. По крайней мере, здесь я могла выбирать как поступить. И через несколько занятий Симона сдалась, сказав, что у меня нет ни малейшей надежды при полном отсутствии слуха. Вернее, она сказала Адаберте, а та огорченно передала мне. Физического контакта с учителем музыки было избегать проще, чем с учителем танцев, и я запоздало пожалела, что не предпочла ее. Зато Мартин, казалось, был преисполнен оптимизма, обучая меня поворотам и переменам. Сосредотачиваясь на танцах, я немного отвлекалась от бессильной злости.

На обед иногда приходил Виктор. Я задумалась, какие у него могли быть дела, но слишком мало знала о его жизни. Адаберта всегда находилась рядом, навязчивым и раздражающим способом пытаясь приобщить к своему миру. Выводя на трапезы в гостиную, она читала лекции об этикете и даже устраивала экзамены.

— Тереза, ты герцогиня. Давай представим, что мы на приеме у Его Величества, — говорила Адаберта, благосклонно наблюдая, как перед нами ставят вереницу блюд. — Веди себя соответственно.

Резко пропал аппетит, когда я попыталась вести себя соответственно. Попугай подкрепил мою неуверенность хриплым воплем. Я так и не успела увидеть жулана и клювача. Глупо, но на глаза навернулись слезы. Некоторых птиц мы выслеживали вместе с Келли, иногда часами просиживая в засаде ради всего лишь нескольких минут наблюдения.

— Да что же такое? — Адаберта напугала, бухнув рукой по столу. — Этой вилкой салат не едят.

Я швырнула вилку на стол, жалея, что она не воткнулась ей в руку. Адаберта ответила гневным взглядом. Остаток трапезы прошел в неодобрительном молчании.

Перед ужином Адаберта обычно выводила меня во внутренний дворик, а один раз приехал маленький оркестр и несколько часов развлекал инструментальной музыкой прямо в гостиной. Ужинали мы всегда втроем, и каждый раз я ненавидела минуты, когда приходилось сидеть перед Виктором и терпеть его изучающий взгляд.

За дверью, которая была ближе всего к моей комнате, находилась всего лишь спальня матери. Мою комнату перестали запирать, но, если я выходила, следом таскались два охранника, и ежеминутно я чувствовала спиной их тяжелые взгляды. Охранники периодически менялись, но некоторые дежурили чаще. Доступ я имела только к знакомым помещениям, за исключением выхода из замка. За дверь у камина меня больше не пускали. Один раз я попробовала подобраться к ней поближе, делая вид, что меня привлекла картина за камином, но бугай с непроницаемым выражением лица заранее встал в проеме, смотря в стену над моей головой. Я скрипнула зубами и отвернулась. Веранда в гостиной никуда не вела. Это была просто площадка с парапетом на высоте трех или четырех ярдов без спуска вниз. Окна с другой стороны гостиной смотрели все на тот же внутренний сад. Гуляя по саду, я обошла каждый дюйм. Дверь напротив — не вариант. Закрыта наглухо. В саду оказался еще один выход, прямо рядом с лестницей, но он тоже был закрыт на замок.

И, конечно, жуткие ночи, когда, проспав четыре часа, и ни часом больше, я коротала время, пытаясь не тосковать по свободе. Страх, что