Облик неизбежности - Виктория Павлова

мне не выбраться, что я навсегда останусь пленницей, проникал все глубже, впервые в жизни вызывая ночные кошмары. Мне снилось, что я задыхаюсь, большие ступни в жестких сапогах вдавливают меня в грязь, и наступает темнота. Если бы я могла хоть ненадолго выбраться на волю, пройтись по лугу или посидеть в лесу, то нашла бы в себе силы на продолжение борьбы. Вместо этого я училась извлекать силу из отчаяния и надежду из уныния, когда, просыпаясь каждое утро, уговаривала себя, что шансы сбежать есть, просто я их не вижу.

Несмотря на разочарование, мне хотелось поговорить с отцом, хотя бы просто оказаться рядом. Все его чувства оставили яркий след, и мне этого не хватало. Не хватало его искренности, беспокойства обо мне, сопереживания. Но вряд ли удастся раздобыть телефон. К тому же какой смысл? Он снова меня бросил, и нам не о чем разговаривать. Мысль просить помощи у короля я отмела: даже если Виктор соврал про причастность короля к смерти Келли, еще один могущественный родственник со своими планами вряд ли мне поможет.

Эмоции Адаберты я чувствовала очень слабо, как отраженное не один раз эхо. Она и была словно эхо человека — не склонного к бурным переживаниям, глубоким размышлениям, длительным волнениям. Вначале ее чувства показались такими слабыми на фоне бурного внутреннего мира отца. Адаберта быстро расстраивалась, но еще быстрее забывала о причинах. Она все время огорчалась моим нежеланием разделять ее ценности и приходить в восторг от нового платья или побрякушки, но также быстро забывала об этом, отвлекаясь на комплимент Виктора, обсуждения с Густавом нового фасона костюма или размышлением над выбором цвета блузки. Она была в своей стихии, она жила этим. Я честно пыталась найти в сердце понимание и прощение, но тщетно. Это была абсолютно незнакомая и непонятная мне женщина. Не думаю, что стоило рассчитывать на ее помощь.

Изучив все возможности, которые пришли в голову, я с трудом сдержала слезы, не увидев ни одного способа бежать. Келли не понравилась бы моя капитуляция, но я больше ничего не могла придумать. Только если отрастить крылья и улететь.

Глава 8. Бал у дьявола

Как-то за завтраком, как обычно слушая Адаберту вполуха, я неожиданно заинтересовалась тем, что она говорит.

— Это многолетняя традиция Этерштейна. Каждый год туда съезжается знать со всей Европы: князья, графы, даже принцы. Получить приглашение на такое мероприятие очень почетно. Как бы я хотела, чтобы ты тоже оказалась в их числе.

— Получить приглашение куда? — Показалось, что я пропустила что-то важное.

Адаберта возмущенно воззрилась на меня, оторвавшись от трюфелей.

— На летний бал в Далленберге. Нельзя же быть такой невнимательной. Ты могла бы иметь там успех как герцогиня Эттерская. — Тщеславная улыбка блуждала по ее лицу. Но Адаберта тут же строго добавила. — Хотя, если ты будешь сидеть с таким мрачным видом, то все сочтут тебя невоспитанной грубиянкой.

Во мне затеплилась надежда. Вдруг это шанс на побег?

— Вы с маркизом хотите, чтобы я стала настоящей принцессой, не так ли? Но мне нужна практика. Я уже довольно неплохо танцую, у меня есть несколько великолепных платьев для выхода. Так жаль, что все пропадает здесь, где этого никто не видит. Организуй мне выезд на летний бал, обещаю стать самой великолепной дамой.

Я врала неуклюже, не ожидая, что она поверит, ведь раньше я демонстрировала неприязнь к такого рода мероприятиям. Адаберта заинтересованно склонила голову:

— Пожалуй, идея неплоха. Надо представить тебя в обществе. Но что скажет маркиз?

Я лихорадочно пыталась придумать, что он может сказать, чтобы заранее подготовить контраргументы.

— Он должен думать, что тратит деньги на мое обучение не зря. К тому же я смогу попрактиковать все, чему ты меня обучала, разве не чудесно?

Адаберта, казалось, серьезно задумалась над такой возможностью.

— Да уж, практика тебе точно не помешает. Вчера ты опять перепутала вилки за ужином, — таким тоном, по меньшей мере, уличают в убийстве. — Но, если мы поедем, мне тоже понадобятся новые платья. — Она с сомнением покачала головой. — Не думаю, что Виктор поддержит идею.

— Но ты ведь спросишь у него? — я старалась скрыть отчаяние в голосе. Стоит поучиться у маркиза лицемерию. Ему это так легко дается.

До вечера я надеялась, что идея с балом сработает.

Утром я оттачивала мастерство зиншнерца под бодрый счет Мартина. Зиншнерц — удивительно скучный народный танец Этерштейна входил в обязательную программу от Адаберты. Не представляю, как этерштейнцы переносили двадцатиминутное топтание на месте и вокруг партнера, наверное, высыпались в процессе. Меня начало клонить в сон в середине.

Дверь в залу распахнулась, и на пороге возник Виктор. Излучая бодрость и оптимизм, он целенаправленно зашагал ко мне. Мартин шмыгнул в сторону, оставив меня посреди зала в ожидании нового удара по нервам. Подойдя вплотную, Виктор чуть поклонился и произнес:

— Говорят, любезная племянница, ты делаешь успехи в танцевальном искусстве. Могу я пригласить тебя на танец?

С трудом подавив порыв отойти как можно дальше, я сделала легкий реверанс. Заиграла музыка, и Виктор начал первую перемену: ритмичные шаги вокруг партнера. Дамам полагалось отстукивать темп, но я сбилась сразу, вспоминая следующее движение. Через два круга партнер обнимет даму. Я покрылась испариной от ужаса.

Танец, пять минут назад казавшийся нелепым, превратился в западню.

— Очень красивое платье, — с улыбкой произнес маркиз, чуть прищурив глаза. — Оно тебе нравится?

Виктор остановился, нетерпеливо постукивая ногой. За спиной кашлянул Мартин, и я запоздало начала свой круг.

— Я заходил в твою комнату только что. Твоя мать отлично постаралась. У тебя есть красивые наряды, украшения. Я обеспечил все это, ты ведь понимаешь?

Мой круг закончился. Виктор ослепительно улыбнулся и поднял руки. Сейчас капкан захлопнется, а мне даже бежать некуда. Кольнула запоздалая мысль: вдруг он тоже эмпат? Мы же родственники, хоть и далекие. Он поймет, что я хочу сбежать, и отберет те жалкие остатки свободы, что еще остались.

Мартин снова кашлянул. Виктор шагнул ближе, и капкан клацнул, захлопываясь вокруг моей талии. Раздражение заструилось по венам, приглушая музыку, забирая краски.

— Я забочусь о тебе и о твоем благополучии сильнее, чем кто-нибудь еще в твоей жизни, — Виктор танцевал уверенно, почти грубо, доминируя, не сводя с моего лица пристального взгляда. В глубине его глаз разгорался темный огонь.

— Я не