Развод. Ты мое спасение - Мира Спарк

Я не имею права плакать. Не сейчас.

— Надя, — он делает шаг и останавливается. — Я должен тебе сказать…

— Что? Что еще ты можешь мне сказать?

Давид смотрит прямо. В его глазах — что-то, чего я не видела раньше — страх.

— Болезнь Бомпе, — произносит он.

Я замираю.

Слова чужие и непонятные… от них веет диким холодом и болью.

Во мне что-то… будто лопается — то, самое, что натягивалось все эти дни. Словно я чего-то такого и ждала...

— Что? — переспрашиваю шепотом. — Что это?

— Я неизлечимо болен, Надя, — говорит он. — Мне предстоит пожизненная терапия. Вернее сказать, — усмехается, — будет предстоять, если я сумею заработать на нее.

Город плывет перед глазами.

— Почему… — голос не слушается. — Почему ты не сказал мне?

— Потому что с высокой вероятностью мой ребенок унаследует это проклятие, — он сглатывает, проводит рукой по лицу. — А я знаю, как ты хотела иметь детей. И также знаю, что ты будешь прекрасной, самой лучшей мамой на свете. Но… не для моего ребенка.

Я дрожу. Вся — крупной, противной дрожью. Ничего не соображаю. Только смотрю на него и не узнаю.

— Давай зайдем домой, — говорю.

В квартире дяди Кости тепло.

Давид ведет меня к дивану, усаживает. Укрывает пледом — тем самым, клетчатым, который я помню с детства.

— Посиди, — говорит. — Я сделаю чай.

Я смотрю на него. В голове — звон.

Он двигается по чужой кухне, как у себя дома — находит чашки и заварку. Знает, где что лежит, потому что помнит. Потому что двенадцать лет — это не месяц.

Возвращается, ставит парящую чашку передо мной и отходит.

Я тупо перевожу взгляд с него на чашку, на белесый парок и обхватываю ее плотнее. Приятное тепло разливается по ладоням, течет вверх по рукам. Делаю несмелый глоток, и только потом, запоздало спохватываюсь — я ведь не видела, как он готовит чай…

Сразу же делаю второй глоток.

— Вкусно, — говорю зачем-то.

Давид отходит к окну — свет падает на него со спины, погружая силуэт во тьму. Только глаза горят.

— Я должен умолять тебя о прощении, — говорит. — Потому что был жесток. Но другого выхода я не видел, понимаешь?

Я молчу.

— Я всегда верил в твою любовь. Нисколько не сомневался, что ты будешь со мной до конца. До самого конца. Но я не хотел этого для тебя, понимаешь? Я хотел, чтобы ты жила полной, счастливой жизнью. Растила детей. И…

Голос прерывается. Он отворачивается, делает глубокий вдох. Плечи вздрагивают.

Я смотрю на его спину и чувствую, как внутри что-то плавится. Лед, который я так старательно растила, тает.

— И что теперь? — спрашиваю тихо.

Он оборачивается. Глаза красные, но сухие.

— Теперь я начинаю обследования. Лечение. У меня есть врач. Она очень талантливый специалист…

— Пепельная блондинка? — перебиваю.

Он замирает. Смотрит на меня несколько секунд. Потом медленно кивает.

— Она. Лучший генетик в этой области. Я продал все, что мог. Работаю сутками — продвигаюсь по службе изо всех сил, чтобы оплатить терапию. Она — моя единственная надежда на жизнь.

И добавляет глухо:

— Но с каждой минутой я все чаще думаю, что все напрасно. Просто бег хомячка в колесе…

Я смотрю на него.

На его бледное лицо, на темные круги под глазами, на сжатые губы. На этого потерянного, больного мужчину, которого я любила двенадцать лет.

И внутри — не злорадство, не удовлетворение от возможности возмездия... И не жалость, но странное, ледяное облегчение.

Мы молчим.

А потом Давид неожиданно делает рывок ко мне, опускается на колени и обхватывает мои ноги руками. Прячет лицо.

— Я все равно подвел тебя, — говорит глухо. — Ты беременна. Я не должен был этого допустить.

Я смотрю сверху вниз на его темные волосы, на вздрагивающие плечи. Чувствую тепло его рук.

И вдруг — ясность.

— Вставай, — говорю.

Он поднимает голову. Смотрит непонимающе.

— Я все больше думаю, — говорю, и голос звучит ровно, холодно, — что все не так просто, как кажется. И совсем не так, как есть на самом деле.

Давид застывает.

Глава 45

Адам

Свет еще не пробился сквозь плотные шторы, а я уже не сплю.

Шесть утра. Ни секундой позже.

Тело помнит распорядок лучше любого будильника.

Я лежу на жесткой кровати — никаких перин, никаких лишних подушек. Только простыня и тонкое одеяло.

По-спартански. Как я привык. Как меня приучили.

Встаю. Пол под ногами холодный — кафель без ковров, без подогрева.

Пустота, которая не давит, а, наоборот, освобождает.

В этой квартире нет ничего лишнего. Ничего, что могло бы задеть, зацепить, вызвать воспоминания.

Огромные комнаты, высокие потолки, минимум мебели. На стенах — ни одной фотографии. Только голый бетон кое-где, стекло и металл.

Так безопаснее.

Иду в ванную. Включаю воду. Холодную. Всегда холодную.

Ледяные струи бьют по лицу, по груди, по спине. Дыхание перехватывает на секунду, но это хорошо.

Это напоминает: ты живешь. Ты контролируешь. Ты не слабак.

Вытираюсь жестким полотенцем, смотрю в зеркало. Темные глаза, резкие скулы, тонкая полоска рта. Лицо, которое не выдает ничего.

Хорошо.

Надеваю тренировочные штаны, выхожу в зал.

Здесь — только бамбуковые коврики, снаряды и груша. Никаких тренажеров с экранами, никакой музыки. Только звук собственного дыхания, ударов и пение мышц.

Начинаю с разминки.

Плавно, текуче, как вода. Тело помнит каждое движение — их вбивали в меня годами. Потом — удары. Серия за серией. Резкие, хлесткие. Груша ходит ходуном, а цепь жалобно звенит.

Я не думаю ни о чем. Только о технике. Только о том, чтобы каждое движение было точным, выверенным. Смертельным.

Час. Потом еще полчаса на растяжку.

Когда заканчиваю, тело горит, но сознание кристально чистое.

Душ. На этот раз теплый. Мыло пахнет деревом и бергамотом — ничего сладкого, ничего лишнего.

Одеваюсь: черные брюки, черная шелковая рубашка. Волосы — гладко назад.

Выхожу на балкон.

Большой, открытый, без мебели. Только бетонное ограждение и серое небо над головой. Город внизу уже бурлит.

Запах сегодняшнего утра — влажный, холодный, с нотками выхлопов и сырой земли.

Достаю телефон. Короткий номер без имени в записной книжке.

Гудок. Второй. Третий.

— Да, — голос в трубке сухой, безэмоциональный.

— Доброе утро, — говорю ровно. — Ситуация под контролем.

— Ты так говорил и неделю назад.

— На этой неделе все будет улажено, — в моем голосе ни тени сомнения. — Я лично позабочусь.

— Смотри, Адам. Мы в тебя вложили ресурсы.