Мой грязный эксклюзив - Кэти Андрес

распишет криминальную драму на три сезона для НТВ. Светка из абонентского, медбрат, какие-то «вывели подышать»… Классический испорченный телефон. Да я просто перепила, смешала то, что смешивать нельзя, и поймала вертолеты. А эти двое смазливых дурачков наверняка просто не поделили чаевые с кем-то из местных охранников, вот им и наваляли.

— Рит, — я миролюбиво похлопала ее по плечу. — Тебе бы сценарии писать, цены б тебе не было. Но пока Голливуд не звонит, иди-ка ты лучше работай. У меня через десять минут групповая по пилатесу, а там клиентки ждут не криминальных сводок, а упругих ягодиц.

Она фыркнула, пробормотала что-то про «вот всегда ты так, Фома неверующая», подхватила свой планшет и, гордо цокая шпильками, умчалась в зал.

Остаток дня пролетел в спасительной рабочей суете. Выпады, приседания, составление программ питания, дежурные улыбки. Мозг, занятый делом, милосердно отодвинул на задний план и похмелье, и новости о разводе мужа, и странное, щемящее чувство внутри от того, что Баженов с того самого сухого поцелуя в лоб так ни разу и не объявился.

Вечером, когда клуб уже опустел, я сидела в тренерской, переодеваясь. Стянула топ, устало растерла шею. Ритка сидела на соседней скамейке, болтая ногами, и скроллила ленту в телефоне.

В этот момент мой мобильный, лежащий на краю столика, коротко завибрировал.

Я потянулась к нему. На экране светилось одно новое сообщение. Отправитель: Мистер V.

Пальцы почему-то вдруг заледенели. Я свайпнула по экрану, открывая текст.

«Я улетел. Спасибо за потрясающий отпуск. Берегите себя, принцессы».

Три коротких предложения.

Я смотрела на этот текст, и мозг отказывался его обрабатывать.

«Улетел'. Как улетел?»

И вдруг меня накрыло. Так резко, без предупреждения, словно на грудь с размаху рухнула бетонная плита.

Вся моя хваленая броня, вся эта бронебойная независимость и уверенность, что я всё держу под контролем, разлетелась в пыль.

Воздух в раздевалке внезапно стал густым, как кисель. Я открыла рот, пытаясь сделать вдох, но легкие спазмом сжались, отказываясь принимать кислород.

— Карин? — Ритка подняла голову от телефона. — Ты чего?

Я попыталась ответить, но из горла вырвался только какой-то жалкий, надломленный хрип. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. Боль в груди была такой острой, такой невыносимо реальной, будто мне наживую ломали ребра.

Я согнулась пополам, хватаясь руками за край скамейки, жадно хватая ртом воздух, которого катастрофически не хватало.

Перед глазами поплыли черные круги.

— Карина! Господи! — подруга в секунду оказалась рядом, упала передо мной на колени и жестко, сильно схватила меня за плечи, встряхнув.

— Эй! Смотри на меня! Карина, смотри на меня, кому говорю!

Я подняла на нее расфокусированный взгляд. Из глаз помимо моей воли брызнули слезы, ослепляя.

— Дыши, — скомандовала Ритка. Куда только делась легкомысленная сплетница? Сейчас передо мной был собранный, адекватный человек. — Давай, вместе со мной. Вдох. Глубокий вдох носом. Карина, давай! Раз, два, три…

Она положила мою руку себе на грудь, заставляя чувствовать ритм.

— Вдох… Выдох… Вот так. Еще раз.

Я судорожно втянула воздух. Он ободрал горло, как наждачка, но все-таки прошел в легкие.

— Что случилось? Сердце? Скорую?

Я замотала головой, утирая злые, горячие слезы тыльной стороной ладони.

— Нет, — прошептала, чувствуя, как меня колотит крупной дрожью. — Не скорую… Рит… он… улетел.

Она скосила глаза на лежащий на полу телефон со светящимся экраном. Закусила губу, всё поняв без лишних слов. Притянула меня к себе, прижимая мою голову к своему плечу, и стала укачивать, как маленькую.

— Тихо, тихо, моя хорошая. Дыши. Всё пройдет. Мужики приходят и уходят, а мы у себя остаемся. Подыши.

А я сидела вцепившись в нее, как утопающий в спасательный круг, и понимала страшную, неотвратимую вещь.

Дело было не в женской физиологии. Я просто влюбилась в него. По-настоящему, глубоко и, кажется, абсолютно безнадежно.

Глава 27

Чуть больше года спустя…

— Мам, мы едем на пару дней и вернемся, может, меня вообще не примут, — Сонька нервно теребит лямку своего рюкзака, переминаясь с ноги на ногу посреди комнаты.

На глазах моментально наворачиваются слезы.

Сама мысль о том, что моя девочка, моя совсем еще маленькая дочь покидает стены родительского дома, режет по живому, выкручивая внутренности. Но я держусь. Загоняю этот предательский ком обратно в горло и с силой застегиваю молнию на ее чемодане.

— Примут, куда они денутся, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и буднично.

Сонька хмурится, пытливо заглядывая мне в лицо.

— Говоришь как-то невесело. Ты не хочешь, чтобы я поступила?

Я выпрямляюсь, подхожу к ней и беру ее лицо в свои ладони. Большие пальцы ласково поглаживают ее скулы.

— Зайка моя. Ты самая умная, самая лучшая девочка. У тебя всё получится, если ты сама этого захочешь. Слышишь?

Она шмыгает носом и едва заметно улыбается.

В этот момент дверь приоткрывается.

— Карета подана, — заглядывает в комнату Игорь, звеня ключами от машины. — Едем?

Я перевожу взгляд на дочь. Та обводит свою комнату долгим, почти прощальным взглядом, тяжело вздыхает и, наконец, решительно кивает.

— Едем.

* * *

Москва. Июль.

Столичный аэропорт встречает нас гулом, суетой и духотой огромного муравейника. Вокруг снуют люди с тележками, по гладкому полу стучат колесики сотен чемоданов, из динамиков монотонно вещает женский голос.

Я пытаюсь сориентироваться, верчу головой, выискивая взглядом желтые таблички такси или указатели на Аэроэкспресс. Мозг лихорадочно выстраивает логистику: как добраться до гостиницы, где поужинать, во сколько завтра быть в приемной комиссии.

Делаю несколько шагов в сторону выхода, оборачиваюсь и понимаю, что дочь за мной не идет. Сонька замерла посреди зала прилета, игнорируя потоки обтекающих ее людей. Она вытянулась стрункой и чего-то жадно высматривает в толпе встречающих.

— Ты идешь? — спрашиваю я, повышая голос из-за шума.

— Да, подожди немного… — рассеянно бормочет она, даже не глядя на меня.

И тут ее лицо меняется. Напряжение спадает, глаза вспыхивают, а губы растягиваются в такой счастливой, сияющей улыбке, какой я не видела у нее уже очень давно.

Она просто разжимает пальцы. Дорожная сумка с глухим стуком падает на керамогранит, заставляя какого-то мужчину недовольно отскочить в сторону. А Сонька, не замечая ничего вокруг, срывается с места и несется прямо в толпу.

Я поворачиваю голову проследить за тем, куда она летит, и…

И мир вокруг просто выключается. Звук пропадает.

У меня перехватывает дыхание так резко, будто легкие пробили насквозь.

Меня снова накрывает.

Та самая бетонная плита, что рухнула на меня больше года назад в тренерской, возвращается, придавливая к полу.

Там, впереди,