После развода. Спаси меня, мой Генерал - Полина Измайлова

— Но… это же ваш дом?

— Нет, это наш дом. Мой и сына. И если тут может жить мой муж, то будет жить и его жена.

— Жена?

— Я понимаю, ты еще молодая совсем и… можно не торопиться. И даже если ничего не выйдет…

— Выйдет. — она опять смущается. — Я ведь тоже… Я люблю его, тётя Вера…

Она порывисто обнимает меня, пряча голову на моём плече, а я чувствую такое счастье — дочка у меня теперь есть. Дочка!

Дальше решаем, стоит ли ей поехать в город, где учится Рома.

Я понимаю, что он будет настаивать, но ведь он там в казармах живёт, а она будет в городе, одна. Плюс — учится же ей надо?

— Насчёт учебы решим, — это отвечает на семейном совете уже Рома — младший. Роман Романович — теперь мы его так называем. — Учится надо, это не обсуждается. Но у меня скоро уже выпуск, так что… Придется вам, Мария Батьковна помотаться по гарнизонам, готовы?

— Я не Батьковна, я Викторовна, и с тобой я везде готова.

— Вот и отлично. А насчёт того, где жить — я обращусь к начальству, вроде как была возможность семейным жить в городе.

— Найдём возможность, помогу, если что.

— Нет уж, бать, я генеральским сынком не был и не буду.

— Да ладно? Внуком же был?

— Я поступал сам. И всё сам.

— Да знаю я, Романыч, не кипятись. Но фамилия Маресов она же впереди тебя бежала, понимаешь?

Вижу, что Ромка надулся немного, потом нахмурился, усмехнулся — вся гамма чувств.

— Да и ладно. Маресов, да. Такая фамилия… с такой еще сложнее, пап.

— Я знаю.

— Не ударить в грязь лицом.

— Именно. А станешь Зверевым…

— А надо?

— Ну… — мой Рома старший тоже хмурится — как странно у них получается! Мимика одинаковая! Что-то невероятное. — Смотри, сын. Дедову фамилию, конечно, надо бы оставить. А мою… мою, может будет еще один сын носить? Кто знает?

Кто знает… пока никто.

Пока тишина.

Ночью мы с Романом долго не можем уснуть.

Я сначала стесняюсь — дети же там?

— Они не дети, Вера Егоровна, и они сейчас тоже там… не кроссворды разгадывают.

Ох, краснею, как-то не думала об этом, хотя по красноречивым взглядам Ромки и Маруськи все было понятно. Ромка мне обещал беречь девочку, но я знаю, что он её не обидит, не причинит боль. Он всё сделает как надо.

Он мужчина. Настоящий.

Слёзы на глаза набегают.

Его генерал Маресов воспитывал.

А мог бы… мог бы и Зверев, сам, и я уверена — ничуть не хуже.

— Ты что, красивая, плачешь что ли?

— Я так, я… от счастья, Ром… От счастья…

— Отставить плакать, даже от счастья. Иди ко мне.

И я иду, целую его сама, губы, скулы, шею, грудь… ниже спускаюсь.

— Вера…

— Что, генерал…

— Опасная игра.

— Я знаю, я в неё еще никогда не играла.

— Что?

— Представляешь, Зверев? Мне сорок, а я еще ни разу…

— Ты меня убиваешь, Вера Егоровна.

— Постараюсь не убить.

Хочу его. Хочу этого мужчину всего, сразу. Хочу трогать, гладить, целовать.

Присвоить хочу.

Чтобы только мой был.

Только мой и всё!

— Иди сюда, девочка моя… любимая…

— Рома, хорошо как, боже как же хорошо…

С ним я летаю. С ним я парю. С ним я настолько открыта, распахнута, расслаблена. Возбуждение и блаженство накатывает волнами, волнами отпускает. Нежно, сказочно.

Скручивается внутри пружина, словно кто-то заводит часовой механизм.

Он двигается во мне резко, сильно, чувствую, как скрытые, потайные мышцы его обхватывают, стискивают, затягивают, не давая вырваться.

Мой! Мой! Мой!

На излёте забываясь почти кричу об этом, в последний момент рот кулаком закрывая…

— Ну что ты, ласточка, кричи… так хорошо когда ты кричишь…

— Там же дети, Рома!

— Да, какие они дети? Они, небось, женятся еще раньше нас и вообще, пусть завидуют!

— Ох, Зверев! Ну ты и…

— Что?

— Бабник… Грех… как мой папа говорил.

— Так говорил?

— А ты не помнишь? Иди, говорит, от греха подальше.

— А ты не пошла… То есть наоборот, как мотылёк полетела.

— Полетела… я ведь… я ведь вообще не думала, что что-то будет. Не представляла, что такой как ты на меня посмотрит, внимание обратит.

— Ты же красавица, Вер, редкой красоты женщина.

— Я искалеченная, Ром, и это… оно было со мной всегда и будет, только…

— Что?

— Только теперь я не принимаю это как наказание. Я принимаю это как дар, божий дар, который помог мне быть с тобой.

— Люблю тебя…

— И я…

— Вер…

— Что, генерал?

— Сына мне родишь? Пусть у нас будет один Маресов, а второй, всё-таки Зверев.

— Будет. Обязательно. Будет….

Глава 33

— Ну, Соболь, герой. Молодец!

Смотрю на друга, который на ноги встал, и чувствую такую радость! Он ведь как брат мне! Соболь, Стерх — братья!

Сколько лет я вместе с Сашкой оплакивал его любимую Лану — Светлану!

И ведь как чувствовал, что жива она!

С самого первого дня говорил! А вдруг?

Мне даже Стерха мать — она психотерапевт или психиатр, кто точно, в тонкостях не разбираюсь, вечно путаю, — так вот, мать его сказала, мол, не стоит постоянно на это напирать.

— Ты думай, Ром, думай, каково ему. Если он и правда поверит, что его Лана жива, что будет? Он ведь так с ума сойдёт!

Я молчал.

Тогда не было ресурса найти какого-то сыскаря, детектива, чтобы он хорошенько по горячим следам прошерстил, а ведь можно было и найти!

Нет, конечно, сволочь, бабка Соболя всё устроила так — не подкопаешься. Старая «гэбэшница».

Это же надо было так единственному внуку сломать жизнь!

И мать его не лучше, и отец…

Там только дед сохранил остатки приличия, когда перед смертью Саньку записку оставил. Только вот нашёл он её через десять лет.

А Лану через двадцать.

Но нашёл!

И счастливы они.

Это видно.

У неё глаза лучистые, светятся. Дети — тоже отдельная песня, близнецы, статные, красивые. Порода Соболя. Хоть его родня и оказалась гнилой, видимо, в кого-то другого пошёл он.

Ну, я своим Ромкой тоже горжусь.

Сын!

Герой!

Да, да. Его и его парней решили к наградам представить, за мужество. За помощь мирным жителям в условиях…

В тех самых условиях. В условиях, когда фашистская мразота решает, что может безнаказанно лезть и гадить.

Может зайти на нашу землю и устроить бойню.

И пусть половина мира