Ипотечная жена по совместительству - Аделаида Дрозд

— Дай-ка, я, — сказал Егор. — У меня опыт.

— Какой ещё опыт? Ты же программист, а не сомелье.

— Принцип тот же: нужно правильно приложить усилие и не сломать резьбу, — с деланной серьезностью парировал он, принимая бутылку.

Они возились с проволокой, смеясь над своей неловкостью. Когда Егор наконец аккуратно провернул пробку, та с тихим, но решительным хлопком вырвалась, описала дугу и шлёпнулась прямо в центр их ковра, едва не угодив в пиццу. Они снова залились смехом, и это был смех чистого, детского веселья.

— Помнишь, как ты три часа уговаривала банковского робота продлить тебе льготный период? — вдруг сказал Егор, разливая шампанское по банкам.

— Помню. А ты в это время на коленках проводку в спальне перекладывал и матерился так, что, кажется, соседи снизу вызвали бы экзорциста, — Злата искренно улыбнулась.

— Зато теперь нигде не искрит! — А помнишь, как мы продавали тот диван и… — …и я назвал тебя женой, — закончил он тихо, глядя на пену в своей банке.

Они перечислили многое. Её первый крупный аванс от нового клиента, который позволил дышать свободнее целый месяц. Их совместный быт и общую победу над страхом, который грыз по ночам. Они пили за каждый маленький триумф, и с каждым глотком шампанское казалось всё вкуснее, а ночь — всё теплее.

Музыка сменилась на что-то ритмичное, знакомое. Егор встал, протянул ей руку с преувеличенно галантным видом. — Мадам, разрешите пригласить вас на танец? Паркет ещё не положен, но ламинат тоже неплохо скользит!

Она приняла руку, и они закружились в центре комнаты, наступая друг другу на ноги, спотыкаясь о край пледа и смеясь ещё громче. Это был не танец, а весёлое, нелепое топтание, полное свободы и радости от того, что можно быть такими беззаботными детьми здесь и сейчас, и никто не увидит их маленького совместно позора.

Но потом песня сменилась на медленную. Мелодия полилась тягуче и нежно, заполняя пространство между ними. Смех стих, а движения замедлились, стали осторожнее. Егор притянул её чуть ближе, Злата обвила его шею рукой. Они перестали наступать друг другу на ноги и просто качались из стороны в сторону, почти не двигаясь с места. Голова Златы лежала на его плече, её дыхание было тёплым у него на шее. Он чувствовал запах её шампуня — ванили с персиком, смешанный с запахом краски от свежего ремонта, пиццы и … праздника. Для них, это был первый маленький совместный праздник, пусть он был без гостей и мишуры, зато настоящий, искренний и такой теплый.

Мир сузился до размеров их комнаты, до этого тихого кружения. Все страхи, долги, ссоры — всё это осталось за порогом, в прошлом. Здесь и сейчас было только это: его рука на её талии, её ладонь в его руке, общий ритм сердца, подстраивающийся под медленный бит музыки.

Егор почувствовал, как Злата подняла голову. Их взгляды встретились в полумраке, освещённом только светом настольной лампы. В её глазах не было ни вопроса, ни сомнения. Была лишь тихая, ясная готовность. То, что случилось дальше, не было случайностью, не было порывом отчаяния или притворства. Это было медленное, неотвратимое движение навстречу, как будто их месяцы борьбы, молчаливого созидания и невысказанных слов вели их к этой единственной точке.

Поцелуй случился. Нежный, тёплый, бесконечно медленный. Он был не взрывом, а глубоким, сокровенным выдохом, в котором растворилось всё напряжение, вся усталость, все недоговорённости. Это был поцелуй осознанного выбора. Выбора быть здесь, с этим человеком. В этом, теперь уже безусловно, их доме.

Когда они наконец разомкнули губы, не отстраняясь, а лишь приоткрыв глаза, в них читался один и тот же шок. Не от самого факта, а от внезапно обрушившейся, сокрушительной силы тихих эмоций, которые они так долго держали в узде. Это была не просто страсть, это было признание. Признание в том, что они прошли через ад бок о бок и вышли не просто с квартирой, а с чем-то бесконечно более ценным и важным.

Они стояли, прижавшись лбами друг к другу в тишине комнаты. Было слышно только биение их сердец и затихающую музыку. Пицца остыла, канапешки заветрились, шампанское выдохлось. Но праздник, самый главный праздник без гостей, только что начался.

Глава 37. Слова, которых боятся

Их губы наконец разомкнулись, но они стояли, всё ещё держась за руки едва соприкасаясь лбами. Дыхание было сбивчивым, и в нём смешивались запахи праздника и чего-то нового, острого и пугающего — правды, правды о настоящих чувствах друг к другу.

Первой попыталась отшутиться Злата. Она отстранилась на полшага, её глаза скользнули куда-то мимо него, к полу, где лежала забытая пробка. — Ну что ж, — голос её звучал натянуто-лёгко, техническим тоном, который она использовала для клиентов. — Вот и попробовали шампанское. Оно, кстати, оказалось не таким уж плохим.

Он махнул рукой в сторону их импровизированного банкетного стола, пытаясь отмахнутся от неловкости. — Шампанское, как шампанское, а вот наша пицца остыла.

Они замерли в этой неловкости, оба понимая, что на этот раз от неё нельзя просто так отмахнуться, уйдя в свои комнаты или зарывшись в работу. Что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место с таким громким щелчком, что его уже не проигнорируешь.

— Егор, — наконец тихо произнесла Злата, не поднимая глаз. Она перебирала пальцами край своего свитера. — Мы же… Мы не можем просто сделать вид, что это был очередной спектакль для банка. — Он молчал, глядя на неё. И этот её страх назвать вещи своими именами был куда красноречивее любых слов. — Для меня… — она выдохнула, заставив себя поднять на него взгляд. — Для меня эта фиктивность закончилась… давно. Может, в тот день, когда ты сказал, что мы команда. А может, ещё раньше, когда ты нёс этот дурацкий рулон обоев по дождю, я не знаю. Но уже очень давно.

Слова повисли в воздухе, такие же хрупкие и значимые, как тот поцелуй. Егор почувствовал, как у него внутри всё съежилось, а потом расправилось — от страха и от облегчения одновременно. Его очередь. — Я боялся, — сказал он грубо, почти резко, потому что по-другому эти слова выходили с большим трудом. — Боялся, что… что если это станет по-настоящему, я тебя потеряю. Потому что по-настоящему — это не только смеяться над упавшей полкой. Это — мои ночные смены, моё прошлое, которое тянется за мной