Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

Тишина окутывает их так плотно, что становится слышно, как на улице громыхают экипажи.

Неспешно двигается стрелка на круглых часах между окон. Минута, еще минута, третья. Секундная торопится, бежит.

Анне бежать больше некуда.

— Объясните мне, — просит она почти с вызовом, — как вышло, что Раевский и Ольга получили пожизненные — только она сошла с ума, а он оказался на воле.

Протекла еще одна долгая минута, и подумалось: без толку. Она уйдет, не получив больше ничего. Но Архаров всё же отвечает:

— Ваш Раевский так словоохотливо пел на допросах, что ему впору грамоту было выписывать. Назвал каждого: информаторов, подкупленных чинов и охранников, наемных громил и фармазонщиков, сбытчиков и скупщиков… Знай себе бумагу изводи да в кутузку засовывай. Обеспечил нас работой на полгода вперед. Оттого и отбывал, считайте, на барском положении. А деру он дал уже через два года после суда. Потом несколько лет не высовывался, зализывал раны. Да только всё одно — не в его натуре сидеть тихо. Это ведь игрок, без азарта ему жизнь не мила. А уж женщины для него и вовсе как семечки, щелкать их и легко, и приятно.

Что ж, она сама спросила. Принимай теперь, Анечка, да не жалуйся. Вот она, твоя великая любовь.

Тело цепенеет, и голос Архарова теряется в далеких далях, а потом долетает, но совсем слабо:

— …Как появились железные дороги — так гастролеров прибавилось. Жулики и душегубы орудуют в разных городах, а их преступления расследуют разные отделения полиции…

О чем он вообще толкует? Анне никак не удается собраться, слова рассыпаются, смысл ускользает.

— Среди прочего наш отдел пытается создать общий реестр всех розыскных регистров… Это Семёна Акимовича вотчина, у него там тоже интересно, жаль, что вы не успели ознакомиться как следует. А пакости курортного афериста мелкие, к тому же потерпевшие дамочки часто стесняются огласки, неохотно обращаются в полицию, поэтому все расследования шли ни шатко ни валко. Вот только в этом году и удалось объединить все частности в одно производство. Признаться, я изрядно позабавился, когда понял, во что наш пламенный борец превратился… Так что напрасно вы жгли бумагу, — заключает Архаров неожиданно, — есть же копии.

— Кажется, я не пыталась защитить Ивана, — меланхолично произносит она, совершенно не оправдываясь, а лишь пытаясь понять, что же с ней случилось тем утром, — кажется, я впервые защищала себя. Просто вдруг так невыносимо стало… все эти женщины, цацки, деньги… Зачем?

И осекается, понимая, что делится совсем уже личным. Расстраивается даже сильнее, чем из-за увольнения: до чего въедлива привычка откровенничать с этим человеком! Столько лет прошло, столько лжи между ними налипло, столько злости, а на мгновение уют «Серебряной старины» как будто вернулся. И так невпопад!

— Я пойду, — Анна торопливо встает, делает шаг назад, останавливается. Кусает губы, ругая себя за слабость, плевать ей на то, что Архаров думает, какая разница. И всё же не удерживается от прощального: — Вы сказали, что человек, вернувшийся с каторги, чаще всего совершает преступление в первые три месяца… Но с папкой — это совершенно не то. Я всё еще пьяница, которая держится далеко от бутылки. Чищу сюртуки извозчикам и не подхожу к кредитным автоматам.

Он смотрит на нее долго, задумчиво, и она позволяет это. Просто стоит, не уклоняясь от взгляда. Спрашивает снова, раз уж Архаров взялся отвечать на расспросы:

— Вы специально мне эту папку подсунули?

— Я знал, что она есть в стопке, но не знал, кто из механиков сядет работать с определителем, — он пожимает плечами и вдруг добавляет, не иначе как в ответном приступе откровенности: — Впрочем, я всё равно был намерен ее показать вам. Чуть позже, пожалуй, но и так хорошо вышло.

Ей хочется возразить — да чего хорошего, она же сошла с ума прошлой ночью. Но Анна спрашивает про другое:

— Зачем?

— Потому что тяжело держать хлыст занесенным. Противно.

Какие тонкости… Она кивает, не особо впечатленная. Возвращается к тому, с чего начали:

— Прощайте, Александр Дмитриевич.

Архаров тоже встает, лишь сейчас понимает, что его сюртук промок, встряхивает рукой, тягучие капли падают вниз.

— Черт, — ругается он, и кажется, что ничего, кроме пятен его больше не волнует. — Придется переодеваться. Анна Владимировна, передайте дежурному Сёме, что я опоздаю сегодня, мне еще к Зарубину на ковер… Будет чихвостить меня за провал с ткацкой фабрикой. А совещаться начнем после обеда, ближе к двум.

Щелк. Щелк. Ригели осторожно входят в пазы.

— Да, хорошо, — кивает Анна как можно официальнее. Так, кажется, следует вести себя с начальством.

Архаров раздраженно разглядывает подтеки на рубашке под сюртуком.

— Вы действительно не собираетесь обратиться к отцу? — спрашивает буднично. — Зимой общежитие плохо протапливается, многие болеют.

— Действительно не собираюсь, — вот это уже совсем лишнее, и Анна куда решительнее направляется к двери. Словно покидает поле боя, куда всё еще долетают пушечные залпы. Стоит замешкаться — и случайное ядро снесет ей голову.

— Тогда свяжитесь хотя бы с матерью…

Бам!

И ее разносит в мелкие клочья.

Анна застывает, приоткрыв дверь. Не оглядывается.

Саша Басков знал всё про ее семью, она сама рассказала. Так что за дичь сейчас несет Александр Дмитриевич Архаров?

— После того как вас отправили по этапу, Елена Львовна вернулась в Петербург. Писала прошения, чтобы смягчить вашу участь, обивала пороги, просила о свидании, — в спину всё еще стреляют, и Анна истекает кровью.

— Неужели вы думаете, что я вам когда-нибудь снова поверю? — губы такие сухие, что кажется, трескаются.

И она тихо закрывает за собой дверь, хотя хочется от души ею хлопнуть.

***

До конторы Анна несется на всех парах, едва не сбивая прохожих. Сама себе напоминает разошедшийся самовар, чью крышку вот-вот сорвет. В боку начинает нещадно колоть, а дыхание сбивается, но замедлиться никак не получается.

Какой же он мерзавец, мерзавец! Даже давно исчезнувшую мать приплел! И как только вспомнил, о чем ему рассказывали больше восьми лет назад…

Она останавливается лишь перед дежурным Сёмой. Тяжело дышит, сбивает с головы жаркий платок, распахивает пальто.

— Начальства еще нет, — утешает ее жандарм.

— А Голубев?

— А вот Голубев затемно приходит.

Ах да. Из-за сына Васьки тому невмоготу в пустом доме. Ну что же, она как-нибудь справится с ворчанием старшего механика.

— Александр Дмитриевич просил передать, что поехал получать нагоняй к Зарубину, — сообщает она, — совещание намечено примерно на два.

И замолкает, потому что глаза дежурного Сёмы становятся неприлично огромными блюдцами. Ну теперь-то что?

— Анна Владимировна, соизволили, — доносится недовольное, — запомните: механики