Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

Неприятный Лыков появляется из комнатки для просителей, и от него разит раздражительностью. За ним по пятам шествуют дородная матрона и пухлощекий отрок лет шестнадцати. Матрона трубно гудит:

— Я же не могла позволить, чтобы дети отправились на этакую чертовщину без взрослых! Да еще гимназистки эти… сплошь ветреницы и кокетки! В наше время юные барышни с юношами по театрам не шлялись!.. Вы уж накажите владельцев этого балагана как следует, чтобы не вздумали и впредь свои скабрезности на зрителей обрушивать. Не понимаю, почему этого безбожника Гоголя еще не запретили. Покойницы в летающих гробах, тьфу…

— Да замолчите вы! — взрывается Лыков. — Сёма, выведи! Аристова, я жду вас в экипаже.

И Анна подхватывается с места, летит в мастерскую, наскоро здороваясь и тараторя про дело, хватает чемоданчик механика и ящик фотоматона, торопится к закрытому дворику, где стоят «гробы».

Рыжий жандарм Феофан широко улыбается, услужливо придерживая перед ней дверь пар-экипажа, после чего усаживается впереди, за управлением, и ржавая решетка расчеркивает его макушку и спину на полосы.

Анна пристраивает свое оборудование в ногах, едва заметно вздыхает. Новое дело — это хорошо, будет чем занять голову, а вот работа с неприятным Лыковым — плохо.

— Что у нас? — спрашивает она.

— Балаган у нас, — желчно цедит Лыков. — Мещанка Померанцева-Свешникова написала жалобу на механический кукольный театр «Диковинка», который располагается в одном из пассажей на Садовой. По ее словам, вчера девицы из женской гимназии и недоросли из реального училища сговорились вместе сходить на «Дикую Диканьку» по мотивам Гоголя. Наша беспокойная мамаша увязалась за сыночком. Черт ее знает, зачем. Может, опасалась, что какая-нибудь бойкая гимназисточка сцапает ее кровиночку, а может, что кукольные черти уволокут ее сына в ад…

У Анны стучит в висках. Порядочные матери защищают своих детей даже от глупостей. Ее же собственная…

Да, дело группы Раевского было громким, о нем писали все газеты. В библиотечное воскресенье надо посмотреть подшивку — наверняка там упоминалось, что и дочь императорского поставщика Аристова замешана. Могла ли ее мать прочитать это? Расследование велось полгода, а суд длился несколько недель. Если Архаров сказал правду, отчего мать приехала в Петербург так поздно?

Ну хватит, умоляет себя Анна, только идиотка позволила бы этому человеку обмануть себя снова!

— Так что же произошло в театре? — спрашивает она, старательно пытаясь включиться в расследование. — Неужели убийство?

Лыков невесело улыбается:

— Господь с вами, Анна Владимировна. На убийства нас с вами еще не скоро отправят. Нет, мы будем возиться со всякой вздорной мелочевкой, пока вы не войдете в доверие, а мой промах с ткацкой фабрикой не забудется. Уж коли Архаров буквально отдал вас в мое распоряжение…

— Что? — не понимает она.

Лыков сверлит ее взглядом, и на его физиономии появляется нечто вроде злорадства:

— А вы не знали? Впрочем, откуда вам! Жандарм с распоряжением опередил вас буквально на несколько минут. Полюбуйтесь-ка.

И он протягивает ей официальный бланк, где написано резким небрежным почерком: «Предписываю с сего числа определить Аристову А. В. в распоряжение коллежского секретаря Лыкова Б. Б. для совместных выездов по всем делам, требующим механической экспертизы».

И лаконичная, лишенная всякой фантазии подпись: Архаров.

Что ж, признает Анна, это логично. Он ведь прямо сказал, что опасается допускать ее к уликам и делам, а Лыкову ничего серьезного в ближайшие месяцы не светит.

Два неудачника образуют довольно унылую, но хотя бы неопасную пару.

Не очень-то радостно, что теперь ее напарником становится неприятный Лыков, но если выбирать, она предпочтет его, а не Прохорова. Старый лис так и норовит влезть Анне в голову, а она не всегда успевает от него защититься. Лыкова же она совсем не опасается, с ним ощущает себя на равных.

— Сочувствую, — Анна с усмешкой возвращает ему распоряжение.

— Нет-нет, я вовсе не жалуюсь! — энергично возражает Лыков. — Я ведь уже говорил ранее, что ищу вашей дружбы.

— И напрасно. Мы разорвали с отцом всякие отношения.

— Это сегодня. А завтра? Кровь не водица…

— Ну ждите, коли есть охота. Однако удовлетворите мое любопытство: что же приключилось в театре?

— Померанцева-Свешникова решительно требует закрыть сей вертеп, где неокрепшая душа ее сыночка подверглась неслыханному надругательству. На вчерашнем представлении панночка вдруг запела оперную арию, Оксана принялась целоваться с чертом, а купец Вакула летал над зрительным залом и рассказывал непотребные анекдоты.

— Вы шутите! — неверяще ахает Анна, совершенно покоренная этим безобразием.

— Владельцы театра, братья Грушинские, еще ночью написали заявление, что их механизмы буквально взбесились, не иначе как происки конкурентов. Так что, Анна Владимировна, сегодня вам предстоит разбираться с куклами. Держу пари, вы раздосадованы напрасной тратой ваших талантов, как и я — тратой своих способностей. Возиться с подобной ерундой по меньшей мере унизительно, — и Лыков безнадежно машет рукой.

Она улыбается.

Взбесившиеся механические куклы — что может быть интереснее?

Глава 17

— Они идеальны, — восхищается Анна.

— В жизни не видел ничего безобразнее, — кривится Лыков.

Феофан часто моргает и явно не понимает, к какому лагерю присоединяться. А они просто говорят о разном — ее поражают смекалка и виртуозность мастера. Сыщик же видит лишь неумело раскрашенные гипсовые лица с мохнатыми бровями и вытаращенными глазами — действительно, безобразно.

Механические куклы застыли перед ними в нелепых позах, будто их движения грубо прервали, не дав закончить представление. Сцена ярко освещена, а вот зрительный зал прячется в темноте.

Это самый странный театр из всех, где Анне доводилось бывать. Прежде она посещала только классические постановки, на которые смотрела из роскошных отцовских лож. «Диковинка» же куда камернее, экзотичнее. Это не храм искусства, а местечко, где пытаются удивить и даже напугать зрителей. Темные стены, скелеты в нишах, черные вороны над головами, тряпичные белые привидения, парящие под потолком.

Братья Грушинские тоже поражают воображение. Степан, высокий и худощавый, в элегантном фраке и тонких черных усиках, кажется чрезвычайно подвижным и нервным. Макар — коренастый молчун, и Анне хватает одного взгляда на крупные мозолистые руки, чтобы узнать в нем брата-механика.

— Это вы создали кукол? — уточняет она, беспардонно задирая подол Солохи, чтобы оценить скелеты из стали и сложные часовые механизмы.

Лыков с неожиданной скромностью отворачивается.

— Мои, — соглашается Макар. — Но я их такому не учил. Вы только гляньте!

Он спускается в яму перед сценой, где вместо оркестра расположен сложный агрегат управления. Дергает за рычаг, и панночка в белой сорочке вылетает из гроба, растопыривает в разные стороны руки и начинает задорно