Гримуар Скверны - Таша Вальдар

она? Твоя книжонка? Та самая, ради которой ты готова была подписать нам смертный приговор? Вытащи её, принцесса. Может, в ней написано, как нам отсюда выбраться? Или рецепт волшебного зелья, чтобы растворить тонны камня? Или, может, там нарисованы обнажённые девицы, чтобы было что посмотреть перед смертью? ДАВАЙ ЖЕ, ПОКАЖИ СВОЮ ДРАГОЦЕННУЮ НАХОДКУ!

Алиса подняла на него глаза. В них плавали слёзы от едкой пыли и животного, всепоглощающего страха, страха перед ним, перед этой ловушкой, перед собой.

— Я... я не думала... — прошептала она, и её голосок, полный беспомощности, прозвучал как приговор.

— НЕТ! — он взревел, и эхо подхватило его крик, разнеся по пещере, усилив его в разы, превратив в голос самой пещеры. — ТЫ НИКОГДА НЕ ДУМАЕШЬ! Ты живёшь в своей выдуманной, стерильной реальности, где твой интеллект что-то значит, где можно всё просчитать! СМОТРИ ВОКРУГ! — он широко раскинул руки, указывая на голые, беспросветные каменные стены, сжимающиеся, как гроб. — Это — единственная реальность! Камень, боль и смерть! И ты только что, своим дурацким, детским любопытством, похоронила нас здесь! Из-за куска старого хлама! Из-за сраной бумажки, которая сейчас превратилась в труху!

Он был прав. Безоговорочно, абсолютно прав. Каждое его слово вонзалось в неё острее любого клинка, разрушая последние опоры, её веру в себя, в свой разум. Её собственная ярость, направленная на себя, на свою глупость, поднялась комом в горле, горьким и удушающим.

— А ты?! — выкрикнула она, поднимаясь на ноги, её голос срывался на визг, в нём было отчаяние и бессилие. — Ты что сделал? Орешь! Как дикое, неконтролируемое животное! Может, хватит уже орать и начнёшь, наконец, думать? Искать выход? Или твои мозги способны только на рык и мордобой?

Его рука со свистом рассекла воздух и со всей силы врезалась в камень рядом с её головой. Глухой удар, осколки камня посыпались ей на волосы и плечи, один из них оставил тонкую, горящую царапину на щеке. Она замерла, вжавшись в стену, глаза расширились от шока и чистого, животного ужаса перед этой необузданной силой.

— ДА! — проревел он, его лицо исказилось в маске первобытной, нефильтрованной ярости, в которой было всё: и страх смерти, и ненависть к ней, и ненависть к себе за то, что допустил это, за то, что не смог её остановить. — Я — ЖИВОТНОЕ! И знаешь почему? Потому что в этом мире, в этой яме, выживают только животные! А ты со своими книжками, своими принципами и своей гордыней — ты просто мясо! Дорогое, красивое, пахнущее духами из другого мира, но МЯСО! И ты тащишь меня на дно вместе с собой! В могилу, которую ты же и выкопала своими ухоженными, глупыми ручками!

Он набросился на неё, прижав к холодной, неровной скале всем весом своего тела. Его тело, огромное, разгорячённое яростью и адреналином, было неподвижной, сокрушительной глыбой, лишающей воли, воздуха, надежды. Она чувствовала каждую мышцу, каждую выпуклость его доспехов, его дыхание, горячее и прерывистое, обжигающее её лицо.

— Выпусти! — её голос был тонким, полным слёз и паники, голосом той самой девочки, которую она так прятала ото всех, и в первую очередь — от него. — Отстань!

— Нет, — его шёпот обжёг её кожу, в нём не было ничего человеческого, лишь тёмная, пожирающая решимость, рождённая на краю гибели. — Всё. Игра в слова и взгляды окончена. Ты хотела увидеть зверя? Хотела увидеть, на что способен «тупой» гнев, который ты так презираешь? Поздравляю. Ты своего добилась. Больше никаких масок. Больше никаких правил. Теперь ты узнаешь, каково это — принадлежать ему. До самого конца.

Его губы грубо, без просьбы, без нежности, без всего, что отличает человека от зверя, прижались к её в поцелуе, который не имел ничего общего с лаской. Это была печать. Печать гнева, отчаяния и того самого, запретного, разъедающего влечения, что копилось неделями, отравляя их изнутри, как самая страшная скверна. Это был акт взаимного уничтожения.

И на этот раз, когда мир рухнул окончательно и бесповоротно, когда все маски были сожжены в пламени ярости и страха, она не нашла в себе сил сопротивляться. Потому что в этом чудовищном, всепоглощающем акте было хоть какое-то чувство. Пусть больное. Пусть ядовитое. Но настоящее. И в мире, где единственной альтернативой была ледяная, каменная пустота могилы, даже это казалось спасением.

Глава 20.1. Буря

Не было ни намёка на нежность, ни проблеска чего-то человеческого. Только ярость, копившаяся неделями, выплеснувшаяся в самом примитивном, животном акте. Это был не секс, а акт взаимного уничтожения, где телами бились не за жизнь, а за подтверждение собственного существования, за право чувствовать что-то, кроме всепоглощающего страха и ненависти. Адреналин, что часами гнал его по тоннелям, смешался с древним, первобытным гормоном агрессии и обладания. Все те дни, проведенные в «Гримуаре» — дни постоянной борьбы, предательства, необходимости быть сильным, когда внутри всё разрывалось на части — нашли свой выход в этом единственном, чудовищном порыве. Контроль, тот хлипкий мостик, что он так отчаянно пытался сохранить над своей жизнью и над своими демонами, рухнул окончательно, сметённый лавиной отчаяния и инстинкта.

Его руки не снимали одежду — они рвали её. Грубый тканый материал её штанов поддался с сухим треском, обнажив белую кожу бедра, которую тут же покрыли синяки от его пальцев. Его ладонь грубо впилась в её обнажённую грудь, сжимая плоть так, что она вскрикнула от боли, а её сосок затвердел не от желания, а от шока и резкого притока крови. Его зубы, как у волка, впивались в её плечо, шею, ключицу, оставляя кровавые, фиолетовые метки, будто помечая территорию, выжигая клеймо собственности.

Он говорил, его голос был хриплым, срывающимся шепотом прямо в ухо, и каждое слово было отравленной иглой, вонзаемой в самое нутро:

— Вот кто ты на самом деле... Холодная, неприступная королева? Врёшь. Нет... Дрожишь, как мышка. Сильная? Самостоятельная? А сама раскисла подо мной... Чувствуешь, как тебя наполняет самая настоящая, нефильтрованная грязь? Признайся. Признайся, что тебя всегда, с самого начала, тянуло к этой силе, которую ты не можешь контролировать. Ко мне. Ты думала, я не видел этих взглядов? Этих быстрых, украдкой взглядов, когда ты оценивала, боялась, хотела? Здесь, на дне, все маски горят. И твоя сгорела первой.

Его грубые пальцы рванули вниз, к самому интимному месту. Она сжалась, пытаясь закрыться, но он силой раздвинул её бёдра. Его прикосновение было не лаской, а вторжением — резким, исследующим и унизительным. Он вошёл в неё одним резким, разрывающим движением. Сухая, неподготовленная