Номер люкс: тайны включены в стоимость - Лариса Лазарова

– А монеты?

– Их не было.

Она говорит очень спокойно, улыбаясь сама себе. Шампанское пузырится в стакане, на экране мелькают счастливые лица. А за окном идет снег, заметая все следы.

– Том, – голос у Марьи спокойный и даже немного сонный. – Ты же знаешь, что кошелек у Приблуды. И ты понимаешь, где она его взяла? А также, кто у нас залез в сейф и взял его. Украл. Себе?

Я делаю вид, что сплю. Марья пыхтит и брякает посудой. Потом затихает.

Не могу понять, от чего я проснулась. Концерт кончился, и идет какой-то старый фильм. Опять этот звук. Чертова кошка на этот раз пытается пробраться через мусоросборник. Сейчас застрянет там и будет орать. Интересно, захочет ли кто-нибудь из охраны лезть в вонючую и склизкую трубу мусоропровода в Новогоднюю ночь. Ну почему до этого гнусного животного не доходит, что в «Корейском» намного больше остатков, чем у нас. Скребется, зараза.

В мусоросборнике, узкой полутемной комнатенке, еще холодней, чем в холле. Крышка мусоропровода задвинута. Разумеется. Никто не будет сбрасывать мусор в пустой гостинице. Круглая крышка находится на уровне моей груди, жерло направлено в пол. Сейчас обломаю себе все ногти, пока открываю засов. О, если я ошибаюсь. И это крыса, а не кошка! Но крыс у нас нет. Сан Саныч гарантировал. Ага, как и тараканов. Дыхание превращается в пар, сил у меня маловато для холодного металла. Наконец засов с жутким скрежетом поддается. Отталкиваю крышку, быстро отдергиваю руки, чтобы не испачкаться.

Из мусоросборника что-то падает на пол, звуки застывают где-то вверху моего горла. Мусоросборник плывет перед глазами. Наклоняюсь и поднимаю голубой детский кошелек, у замочка написано шариковой ручкой «Лена». А из узкого железного тоннеля повисли длинные пряди черных волос. Через мгновение оттуда вяло откидывается женская рука с неестественно развернутыми в суставах пальцами и окровавленными ногтями. В тусклом свете жутко сверкают Квасины часы. Вот они глухо падают на пол. Великоват браслетик.

Кажется, что, оторвавшись от пола, я лечу обратно, как стрела. Но это мне только кажется. Ноги отказываются повиноваться, и каждый шаг приносит сильный приступ тошноты. Пространство передо мной вдруг начинает сужаться, пока не превращается в узкую сияющую щель впереди. Больше всего мне хочется упасть, свернуться и уснуть. Ничего не слышать и не видеть. Пытаюсь кричать, но воздуха не хватает. Колени подламываются, я шлепаюсь на пол, но не прекращаю ползти к свету, тянусь к нему всеми своими дрожащими мышцами. Я уже в холле, у запасной лестницы, еще чуть-чуть, и заору во все горло. Марья мне поможет. Железные пальцы хватают меня за шею и рывком поднимают над землей. В нос ударяет запах немытого потного тела, старого алкоголя и сладковатый дух какой-то травяной дряни. Я ослепла. Оглохла. И остатки моей жизни сосредоточились под этими тисками. Кажется, скоро я почувствую хруст своих позвонков. Чтобы я не отвлекалась, в бок мне упирается холодный жесткий предмет. Мокрые губы дышат мне в ухо:

– Давай кошель и ключ от входной двери. Быстро и тихо.

В телевизоре Гурченко поет о пяти минутах, холл залит предрассветным снежным светом. Марья в комнате отдыха похрапывает на кушетке. Носками дотягиваюсь до пола и медленно передвигаюсь к стойке. Время замедленной съемкой тянется с каждым моим вздохом. Но я слышу. Я слышу самый лучший звук в моей жизни. Шаги по запасной лестнице. Кто-то перескакивает со ступеньки на ступеньку и внезапно останавливается. Меня резко разворачивают от стойки. На верхней ступеньке запасной лестницы стоит «Никогда так не было».

Они вскидывают руки одновременно, выстрелы почти сливаются. Чико переступает с ноги на ногу, блестящие ботинки с острыми носами скрипят. Над его головой взлетает темный фонтан. Мелкие кусочки горячей темно-красной каши покрывают мое лицо и плечи. Он делает шаг назад, сильно сжимая мою шею. Потом падает. Я валюсь рядом и только стараюсь, чтобы непонятная красно-желтая лужа не докатилась до меня.

– Томка!!!

Марья вихрем вылетает из комнаты и столбенеет. «Никогда так не было» осторожно спускается по лестнице. Руку он не опускает. Оружие направлено в голову Марьи.

– Господи! – сдавленно стонет она и прячется за стойку. Нашу картонную стойку.

Рука «Никогда так не было» находится в полуметре от моего лба. Я не в силах отвести глаз от черноты дула, заслонившего от меня все. Я не вижу его лица, но знаю, что оно изменилось. Все планы его изменились. Действия по мере необходимости. Наверно, я его не узнаю. Если увижу.

Потом что-то происходит. Он неловко прячет оружие, перепрыгивает через огромную, расползающуюся все дальше лужу. Подхватывает валяющийся кошелек, сует его в карман. У входной двери оборачивается. Это совершенно другой, незнакомый мне человек. Лицо его страшно.

– Ключ.

Не поднимаясь из-за стойки, Марья кидает. Он ловит на лету, жестко говорит.

– Позвоните через тридцать минут. Ясно?

Марья плачет за стойкой. Дверь хлопает, через пару минут со стоянки раздается звук отъезжающего автомобиля. Колеса свистят на поворотах. Тогда я начинаю кричать. Кричу долго, чувствуя, как тянутся и рвутся связки. Марья хватает кувшин, бегает вокруг меня и поливает водой. Но мы знаем: скоро придут наши.

Когда прибежали наши, мы с Марьей лежали в комнате отдыха, обнявшись как сестры, подвывая, размазывая по лицу общие сопли и слезы. Наступил Новый год.

ГЛАВА 31. Последняя

Горло у меня замотано теплым платком. Дышать практически невозможно. Пыхчу, как паровоз. Плюс ко всем моим страданиям ангина. Так что я на больничном. А потом буду в отпуске. Решил Сан Саныч. Марья тоже валяется с давлением. И еще неизвестно, выйдет она на работу или нет. Шея у меня не поворачивается. Такое впечатление, что голова растет прямо из плеч. Выйду ли я на работу? Не знаю. Я думаю пока. Квасин кабриолет нашли через неделю далеко от города. Перевернутым и искореженным. Салон весь в крови. «Никогда так не было» больше никто не видел. Капитан попытался вызвать меня на откровенный разговор, но напоролся на мою маму. Надеюсь, теперь пропадет навсегда. Детей своих в нашей семье защищают до последней капли крови. Я хожу в маске, чтобы не заразить Катерину. Она меня жалеет. Собственноручно давит клюкву для морса.

От Кваси пришло письмо. С маленькой фотографии смотрит наше чудо-юдо. На ней бабская длинная юбка в клетку. В руках какой-то сачок. Пишет: «Это я желуди в