Попаданка в 1812: Выжить и выстоять - Лилия Орланд

– Конечно, нет! – я возмутилась, испугавшись её реакции. Она не должна быть такой равнодушной. – Вася просто спит.

– Понятно, – отозвалась девочка, стягивая рубашку.

– Неужели тебе не будет жалко, если Вася умрёт? Или я, – может, это был запрещённый приём, но мне хотелось расшевелить малявку. Увидеть её эмоции.

Грусть, печаль, сожаление. Что угодно, лишь бы не это спокойное равнодушие.

– Ты не можешь умереть, – заявила она.

– Почему?

– Потому что ты должна тогда найти моего папА. Я же не могу жить сама. Я ещё маленькая.

Я хмыкнула, не в силах противостоять железной логике.

– Почему не можешь? Вон, ты сегодня добыла еды и себе, и мне с Васей. Сама раздеваешься. Если и волосы сама расплетёшь, а потом оденешься, значит, уже большая.

Мари остановилась. Мои соображения ей не понравились. Ведь это означало, что я могу умереть. Увидев, как задрожали её губы, я вмешалась.

– Но мы всё равно найдём твоего папА, обещаю.

– Слово чести? – спросила она с уморительно серьёзным видом.

– Слово чести, – подтвердила я. – Сейчас пойдём мыться, и ты мне расскажешь о папе.

О папе Маша рассказала многое.

Что он большой и сильный. Подкидывает её высоко в воздух и ловит на лету. Ещё он рассказывает сказки, в основном про хитрого солдата и его армейскую жизнь. Поёт колыбельные, но выходит очень смешно, потому что папа петь не умеет.

В общем, я поняла две вещи: Мари любила отца и, скорее всего, он был военным, потому что появлялся редко. Девочку воспитывала мадмуазель Лебо.

Информация важная, но совершенно ничего не дающая.

– Как зовут твоего папу?

– Папа, – Маруся посмотрела на меня с таким изумлением, словно я не знала элементарной вещи.

Действительно, как ещё могут звать папу?

– А где твоя мама? – я не могла не спросить.

– На небе, – спокойно ответила Маша, пожав плечами.

Я не успела ужаснуться её равнодушию. У девочки вдруг переменилось выражение лица.

– Хочешь, расскажу секрет? – спросила она.

– Хочу, – я закивала, пытаясь понять, чем Мари поделится.

Малявка подошла ко мне, показала, что нужно наклониться, и сообщила шёпотом:

– Я думаю, что моя мама умерла. Мадмуазель Лебо говорила, что мама на небе, потому что думала, что я буду плакать. Я ведь маленькая, а маленькие плачут, когда мама умирает.

От этого признания по коже побежали мурашки. Я обхватила её, маленькую, тёплую, настоящую и ужасно серьёзную в своих рассуждениях. Прижала к себе, тщетно пытаясь сдержать слёзы.

И в этот момент явственно осознала, как много значит для меня эта девочка. Она не просто стала якорем, за который я ухватилась, чтобы удержаться, не потерять саму себя. Она стала моей дочерью, моим ребёнком. И мне ужасно не хотелось её отпускать. Хотелось оставить с собой, всегда быть с ней рядом, и чтобы она звала меня мамой.

Если бы я могла обеспечить ей безопасность и достойную жизнь. Но я потеряла свою усадьбу, своих людей. У меня не было плана дальше, чем на один день вперёд.

Поэтому мой долг – найти отца малявки, чтобы он позаботился о ней лучше, чем смогла я.

– Почему ты плачешь? – Мари уловила дрожь в моём теле.

– Потому что я очень люблю тебя, – шмыгнула носом.

– А так разве бывает? – удивилась девочка.

– Бывает, ещё как бывает, – я усмехнулась, хотя мне вовсе не было смешно.

Малявка снова показала, чтобы я наклонилась. И громко прошептала прямо в ухо:

– Я тоже тебя люблю, Кати.

Торжественность момента слегка подпортила щекотка от её дыхания. Я дёрнула плечом и засмеялась. Защекотала в ответ.

Мылись мы долго, плескаясь водой, дурачась и радуясь. Мы были живы, мы были друг у друга. Это весомые поводы для радости.

Потом мы ели картошку, подгоревшую с одного бока, несмотря на то, что я положила её у самой дверцы. Закусывали салом. А ещё развели варенье тёплой водой и пили, оставляя напоследок самое вкусное – сладкие ягоды.

Васю тоже удалось напоить таким компотом. После чего она вновь провалилась в сон.

– Мы будем здесь жить? – поинтересовалась Мари, когда мы сидели на крыльце после еды в длинных рубашках. Малявка тонула в своей и постоянно поддёргивала подол, тянущийся за ней шлейфом.

Солнце уже клонилось к закату. Его колыбель из розовых облаков обещала холодную ночь.

Я покачала головой, думая, что всё-таки нужно оттащить тело француза подальше. Вдруг мы когда-нибудь вернёмся. Разложившийся у крыльца труп не добавит живописности пейзажу.

– Мы уйдём утром, – ответила Маше.

– Куда?

– Пока не знаю.

– Почему мы не можем жить здесь? – закапризничала малявка.

Я её понимала – еда, вода, крыша над головой. Убрать труп – и вообще сказка. Однако остаться мы не могли.

– Те двое, что уехали, могут вернуться, чтобы проверить, что стало с их товарищем.

– А мы бросим его в реку, – выдвинула Мари дельное предложение. – Они подумают, что он тоже уехал.

– Они найдут здесь нас, – я вздохнула. Нам и так очень повезло, что никто не явился на дым затопленной бани. – Маш, это очень нехорошие люди. С ними нельзя пересекаться. Мы бы ушли уже сейчас, но Вася пока не может идти.

– А завтра сможет? – с детской непосредственностью малявка озвучила мой главный страх.

– Не знаю, – я ответила честно. – Завтра увидим. Но, если не сможет, что-нибудь придумаем. В погребе спрячемся, например. Там, правда, холодно…

Мы помолчали некоторое время. Я думала о том, что погреб – это хороший вариант. Там крепкая дверь, и снаружи не будет видно, что внутри кто-то живёт. Только как выдержать постоянный холод? Костёр не разведёшь. Даже если мы найдём достаточно целых одеял, спасут они нас от простуды?

– Пойдём искать моего папу? – предложила Мари.

– Что? – я слишком глубоко погрузилась в размышления и не сразу услышала.

– Утром, ты сказала, что не знаешь, куда нам идти. Пойдём искать моего папу.

– Отличный план! – я взлохматила ей уже подсохшие волосы и вздохнула. – Маш, иди внутрь, побудь с Василисой. Мне нужно кое-что сделать.

Малявка уловила мой изменившийся тон и вернулась в баню. Я закрыла дверь. Повернулась к накрытому простынёй