Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

вслух. Арина медленно подняла голову. Вот так. Быстро. Точно. Без промедления. Пока она сидела под замком с пустыми руками, ее уже превратили в то, чем удобно пугать весь двор: в женщину низкого происхождения, которая отравила королеву, привязала к себе императора, завела руки к наследнику и попыталась схватить больше, чем ей дозволено. Не убийцу даже. Хуже. Чудовище в женском лице. Потому что чудовище удобнее казнить, чем признать, что трон окружен предателями. Она закрыла глаза. Медленно выдохнула. Нет. Если она сейчас начнет биться о дверь, кричать, ломать ногти о камень и доказывать правду тем, кто уже кормится ложью, — они получат ровно ту картину, которую и хотели: истеричную женщину, не выдержавшую вины. Нужно было думать. Но думать мешало другое — то, чего раньше не было. Пустота в груди. Как будто где-то совсем рядом гаснет маленький огонь, а она не может до него дотянуться. К вечеру это чувство стало хуже. Сначала Арина пыталась убедить себя, что усталость и боль в боку делают ее слишком впечатлительной. Потом — что она просто слишком привыкла держать Элара на руках. Но когда в коридоре раздались быстрые шаги, затем чей-то приглушенный, тревожный окрик, а следом — бег и звон металла, она уже знала. С ним плохо. Она встала так резко, что комната качнулась. Подошла к двери. За ней снова шептались — уже не лениво, не сплетничая, а на настоящем нерве. — ...не дышит толком! — Снова пламя? — Нет, хуже. Как будто и пламени нет. Гаснет. — Позвали лекарей? — Позвали всех, кого можно. Император вырвал бы сердце любому, кто сейчас ошибется. — Говорят, он никого не подпускает и сам... Дальше шаги ушли, слова распались. Арина вцепилась пальцами в дверь. Элар не просто беспокоился. Он слабел. Гаснет. Она стояла так долго, что пальцы занемели. Потом резко ударила ладонью в дверь — раз, второй. Стража за ней дернулась не сразу. — Откройте. — Приказа нет. — Откройте, иначе через час вы будете объяснять императору, почему молчали, когда наследник умирал. — Назад от двери. Арина стиснула зубы. — Послушайте меня внимательно. У него не обычная болезнь. Его не лечат просто жаром, водой и молитвами. Если вы сейчас не передадите наверх, что он слабеет без меня, вы потом будете отвечать не перед советом и не перед старой императрицей. Перед отцом, у которого умрет сын. Снаружи стало тихо. Потом — тяжелое, нерешительное перешептывание. Наконец один из стражников быстро ушел. Другой остался у двери. Арина прислонилась лбом к холодному дереву. Горло сводило. Она уже почти ненавидела эту странную, новую связь, потому что она делала ее уязвимой не хуже любви. Элар был не ее ребенком. Не по крови. Не по праву. И все же тело уже знало то, что разум еще пытался оспаривать: если с ним что-то случится, в ней самой тоже что-то не переживет этой ночи. Час тянулся так медленно, будто башню поставили вне времени. Ей принесли воду. Потом сухой хлеб, к которому она не притронулась. Потом лекарскую коробку с мазью для ожогов — без слов, без лица, просунув через приоткрытую дверь. Значит, наверху помнили о ее ранах, но не настолько, чтобы позвать. Затем снова начались шаги. На этот раз другие. Собранные. Тяжелые. Быстрые. Не слуг. Не охраны нижнего яруса. Мужчины, привыкшего, что перед ним открывают прежде, чем он коснется двери. Замок щелкнул. Арина выпрямилась. И почти сразу почувствовала, как глупо колотится сердце. Не от надежды — она давно научилась не надеяться слишком рано. От того, что в эту секунду слишком многое могло решиться в любую сторону. Дверь распахнулась. На пороге стоял Рейнар. Один. Без свиты. Без советников. Без стражи, кроме тех, кто остался снаружи и тут же отступил, как только он вошел. Он выглядел хуже, чем утром. Намного хуже. Волосы выбились из узла, воротник был расстегнут, черный камзол сидел так, будто его надели на человека, не замечавшего, как он вообще одевается. Под глазами пролегли жесткие тени. На пальцах — следы сажи или высохших ритуальных чернил. И самое страшное — в нем больше не было той внешней безупречной собранности, которой он держал себя при дворе. Не потому, что он сломался. Потому что ему стало уже не до маски. Он закрыл за собой дверь сам. Несколько мгновений просто смотрел на нее. Не на ожоги. Не на башню. На нее целиком — как будто впервые за этот день позволил себе не видеть в ней обвиняемую, фигуру при троне или удобную причину скандала. Просто женщину, без которой его сын гаснет у него на руках. — Ну? — спросила Арина первой, потому что молчание становилось невыносимым. — Он жив? Рейнар медленно подошел ближе. — Жив. Она закрыла глаза. Только на один короткий вдох. — Но, — сказала она, открывая их снова. Это не был вопрос. Он понял. — Но без вас он слабеет, — произнес Рейнар тихо. — Не горит. Не рвется. Не задыхается. Хуже. Просто… уходит. Как будто кто-то гасит его изнутри. У Арины по позвоночнику прошла ледяная дрожь. Потому что она знала: да. И именно потому, что знала, ей стало по-настоящему страшно. — Кто рядом с ним? — спросила она. — Я. Ивена. Больше почти никого не подпускаю. — А совет? — Требует изолировать вас окончательно. Глава медицины говорит, что вы наложили на него зависимость. Храм хочет провести очищение. Мать требует передать его под охрану древних домов до внутреннего разбора. Последние слова прозвучали так, что стало ясно: если бы древние дома могли, они бы уже стояли у колыбели с белыми рукавами и новыми нитями. Арина почувствовала, как у нее внутри что-то резко становится тверже. — И что выбрали вы? Он усмехнулся. Коротко. Без радости. — Я выбрал приехать сюда ночью, когда весь двор уверен, что я, как послушный сын и удобный государь, утром подпишу для вас приговор. Эта фраза ударила не меньше, чем всё остальное. Потому что именно сейчас стало окончательно ясно: он пришел не с новыми вопросами и не с приказом смириться. Он уже выбрал сторону. Не вслух еще. Не перед советом. Но внутри — да. Рейнар остановился совсем близко. В камере вдруг стало тесно от его присутствия, от запаха холода, дыма и бессонной ярости, от того, как он смотрел на нее — уже не через двор, не через мать, не через трон. Напрямую.