Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

class="p1"/>— Это не тот разговор, который стоит вести перед обрядом. — А если после обряда не будет времени? Она резко подняла голову. Он не отвел взгляд. — После этой ночи я больше не верю во “впереди успеется”, — тихо произнес Рейнар. — Я слишком долго так думал. Эта фраза могла бы стать началом чего-то совсем иного, в другое время и не между каменными стенами, пропахшими бессонницей и страхом. Но даже сейчас она тронула глубже, чем ей хотелось. Потому что была не красивой. Правдивой. Он закончил перевязку ладони, перешел к другой, потом осторожно коснулся пальцами ее правого бока поверх платья. — Здесь? Арина замерла. — Да. — Разрешите. Она не ответила вслух. Только кивнула. Его пальцы осторожно подняли ткань камзола и рубашки ровно настолько, чтобы увидеть кожу у ребер. Там уже темнел широкий след удара — не открытая рана, но тяжелый синяк с неровной красной полосой по краю, там, где ее хлестнул остаточный выброс силы. Рейнар выдохнул сквозь зубы. Не зло — сдержанно, как человек, который мысленно уже складывает новый счет к тем, кого собирается уничтожить позже. — Вы не должны были принимать это на себя. — Я не принимала. Я просто была ближе. — Это и есть принятие. Он смочил ткань чем-то холодным из ларца и прижал к ушибу. Арина невольно дернулась, хватая воздух, и в ту же секунду его вторая рука легла ей на талию — крепко, удерживающе, но без насилия. Просто чтобы не дать уйти от боли раньше, чем холод начнет помогать. И этот контакт оказался страшнее самого прикосновения к ушибу. Потому что вдруг стал слишком явным. Его ладонь на ее теле. Ее дыхание, сбившееся на секунду. Тишина в маленькой комнате. Все, что было между ними раньше, всегда пряталось за приказами, ребенком, болью, страхом, спорами. Сейчас ничего не прятало. Он тоже это понял. Она увидела по тому, как его пальцы чуть сильнее сжались, а потом тут же ослабели, будто он сам остановил себя в полушаге от чего-то, чему еще не время. — Боюсь, — сказал он так тихо, что сперва ей показалось — послышалось. — Чего? Рейнар поднял голову. — Что не удержу его. И вас тоже. Сердце Арины ударило резко. Она могла бы ответить колкостью. Осторожностью. Молчанием. Вместо этого подняла здоровую руку и — не подумав, не разрешив себе долгого выбора — коснулась его лица у виска. Коротко. Не лаской даже. Признанием того, что услышала. Он замер. Потом медленно накрыл ее пальцы своей ладонью. И на один короткий, опасный миг весь дворец с его интригами, мертвыми королевами, советами и печатями исчез. Остались только эта тесная комната, холодная вода в чаше, его рука поверх ее, ее пальцы у его виска и то, как близко они оказались к границе, за которой все уже не оправдать ни страхом, ни усталостью, ни ребенком. Первым отступил Элар. Точнее — его плач из соседней комнаты. Не громкий. Но достаточно настойчивый, чтобы вернуть мир на место. Арина выдохнула. Медленно опустила руку. — Значит, живой, — сказала она, и голос вышел чуть хриплым. — Пока да. — Тогда идем. Обряд второго рождения не был похож на храмовую церемонию. Никакого золота, торжественных слов и красивых чаш. Комната второго круга оказалась почти голой: круглый каменный пол, старые светлые стены, низкий свод, в котором дрожал огонь трех ламп, широкое углубление в центре — не алтарь, а скорее древняя родильная чаша из белого камня, в которую когда-то, возможно, стекала теплая вода или опускали полотна. По краям пола шли выцветшие узоры — солнца, женские ладони, волны, переплетение нитей. И ни одной мертвенной храмовой белизны. Здесь все было о теле, боли, крови и переходе. Это понравилось Арине больше, чем любой парадный обряд. Ивена уже ждала их внутри. Мирель — тоже, и от этого Арина невольно насторожилась. Но главная смотрительница лишь молча протянула ей сверток тончайшего льна и длинную белую нить, непривычно простую, без знаков дома или храма. — Никто не знает, что это за комната, кроме тех, кто уже здесь, — сказала Мирель. — До утра я сумею удержать внешний коридор. — Почему вы помогаете? — спросила Арина. Мирель выдержала ее взгляд. — Потому что слишком поздно притворяться, будто я не вижу, кто именно вел ребенка к колыбели и кто должен был умереть вместе с ним, если все прошло бы тихо. И потому что королева в последние недели боялась не вас. Этого оказалось достаточно. Элар плакал слабее, чем должен был. И от этого у Арины внутри снова все свело. Она взяла его у Ивены, развернула, оставляя на коже только тонкую льняную рубашку. Белесый след на груди стал еще заметнее в свете ламп — тонкая незажившая линия, уходящая под ключицу и к ребрам. — Что делать? — спросил Рейнар. — Сначала признание, — ответила Ивена, но смотрела не на него, а на Арину. — Нож. Арина медленно вынула серебряный клинок. При свете ламп знак на гарде впервые за всю ее жизнь показался не просто узором, а ясным знаком: солнце с четырьмя расходящимися лепестками и тонкой вертикальной иглой в центре. — Положите его в чашу, — велела Ивена. Арина положила. Сначала ничего не произошло. Потом по металлу пробежал тонкий золотой отсвет — не как вспышка, а как узнавание. Знак на рукояти загорелся изнутри. А по камню чаши, точно отзываясь, медленно проступили слова, которых мгновение назад не было. Рейнар шагнул ближе. Мирель втянула воздух. Ивена опустилась на колени так быстро, что суставы ее сухо хрустнули. Арина читала вслух не сразу. Слова были старые, но понятные. — “Род Вель принимает второе дыхание. Женщина, носящая солнечную ладонь, удерживает жизнь, когда кровь не справляется одна”. У нее похолодели губы. Солнечная ладонь. Она посмотрела на свои руки — перевязанные, обожженные, упрямые, не раз вытаскивавшие чужих детей в этот мир. И впервые за все время поверила окончательно: это правда. Не домысел. Не старая бабкина гордость. Не случайный знак. Она действительно происходила из того самого почти стертого рода, который когда-то принимал драконьи рождения и умел видеть то, что для других выглядело просто болезнью, жаром или капризом крови. — Теперь уже поздно отказываться, — тихо сказал Рейнар. Арина подняла на него глаза. — Не ради вас, — ответила она. — И не ради трона. — Я и не прошу ради меня.