Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

было больше. Тревоги — тоже. У центрального помоста собрались члены совета, несколько жрецов, старшие дамы домов, половина внутренней стражи и те придворные, кто всегда оказывается рядом с властью быстрее остальных. На возвышении стояла старая императрица. Чуть в стороне — храмовая хранительница в белом. У ее локтя — старший придворный лекарь, сухой и страшно спокойный. На шаг ниже — двое советников с развернутым свитком, на котором уже блестела восковая капля для большой печати. Именно это взбесило Арину сильнее, чем все остальное. Не кровь. Не мечи. Эта готовность оформлять чужую смерть и детскую слабость как аккуратный закон. Старая императрица говорила как раз в тот миг, когда они появились. — ...ввиду нестабильного состояния младенца, опасного для него самого и для двора, а также ввиду очевидной душевной неустойчивости императора после ночной трагедии... Она увидела их не первой. Первым увидел лекарь. И побелел. Потом повернулись советники. Потом жрица. Потом, одна за другой, головы по всему залу. И лишь тогда замолчала старая императрица. Тишина упала резко и тяжело. Рейнар шел прямо по центральному проходу, не замедляясь. На клинке темнела кровь. Камзол на плече был разрезан. Лицо — страшно спокойным. Арина шла рядом, прижимая Элара к груди. Мирель и Ивена держались чуть позади. Это было не возвращение. Вход. И весь двор это понял. — Продолжайте, — сказал Рейнар, не останавливаясь. — Я хочу услышать, кем именно вы только что объявили меня в моем собственном зале. Старая императрица выпрямилась. — Тем, кем ты сам себя сделал, когда поставил трон под угрозу ради женщины, о которой до этой недели никто не слышал. — И ради сына, которого вы очень спешили признать слишком слабым, пока он не оказался у вас перед глазами. Храмовая хранительница шагнула вперед. — Наследник нестабилен. Это видели все. Его кровь пробудилась уродливо, раньше срока. А теперь вы привели сюда женщину, через которую он связан с опасной, неизвестной силой. Мы обязаны защитить династию. Арина почувствовала, как у нее внутри поднимается то холодное, точное чувство, которое приходит не во время боли, а когда ложь становится слишком наглой. — Вы не династию защищали, — сказала она. Голос прозвучал по залу неожиданно ясно. — Вы ее травили. Несколько человек у стены ахнули. Старая императрица медленно повернула голову. — Осторожнее, девочка. — Нет, — ответила Арина. — Слишком долго здесь все были осторожны. Королева умирала не от одних родов. Ее подтачивали заранее. Жар, тошнота, сухой пульс, слабость, а затем ритуальная печать, тянувшая силу ребенка через ее тело. На вашем лекарском столе стояла чаша с тем же сухим сладким запахом, что был на нитях подземного круга. На запястье женщины из древнего белого дома — тот же состав. И именно белые рукава были рядом с королевой, когда она начала бояться за сына. Лекарь побледнел сильнее. — Это не доказательство, — выдавил он. — Это истерика провинциальной акушерки, очаровавшей императора. — Тогда подойдите и скажите это еще раз, — тихо сказал Рейнар. Лекарь не двинулся. И это увидели все. Арина шагнула вперед. Не прячась за Рейнара. Не пряча ребенка. — Вы хотели не убить его сразу. И не просто убрать его отца. Вы хотели сломать его кровь так, чтобы потом растить удобного правителя под ваш совет и ваши белые рукава. В подземном храме на него уже накинули первый узел. На груди у него остался след. Хотите, я покажу его всему залу? Храмовая хранительница рвано вдохнула. Слишком быстро. И эта одна ошибка оказалась не менее красноречивой, чем признание. Старая императрица заметила это. Арина увидела по мельчайшему движению ее глаз. Но не отступила. — Мать, — очень тихо сказал Рейнар, не сводя взгляда с помоста. — Если вы сейчас скажете, что не знали, кто именно стоит рядом с вашей печатью, я, возможно, даже дам вам эту ложь. Старая императрица не ответила. Лишь медленно опустила взгляд на свиток, лежащий перед советниками. Вот теперь Арина поняла: да. Возможно, она не травила королеву своими руками. Возможно, даже не знала всей глубины ритуалов. Но она уже выбрала сторону — сторону короны без сына и закона без жизни. И именно это сейчас ломало Рейнара не меньше любого удара извне. Один из советников, молодой еще, с очень прямой осанкой и слишком тонкими губами, вдруг сделал шаг вперед. — Даже если все это так, — сказал он, — вы сами подтверждаете главное. Ребенок нестабилен. Привязан к одной женщине непонятного происхождения. Император ослеплен. Династии нужен порядок. — Нет, — спокойно сказала Арина. — Династии нужен живой наследник. А порядок, в котором вы называете его слабым, пока он еще учится дышать после вашего же узла, — не порядок. Это попытка украсть трон у колыбели. Элар на ее руках проснулся именно в этот момент. Без плача. Он просто открыл глаза. Мутно, по-младенчески, но достаточно ясно, чтобы весь зал увидел: он не спит, не угасает, не проваливается в жар. Он жив. И слышит. Советник, сказавший про слабость, сделал роковую ошибку — потянул к нему руку. Не чтобы ударить. Даже не чтобы отнять. Просто в властной, привычной манере дотронуться до того, что уже мысленно считают объектом решения. Элар вздрогнул. И потянулся не к протянутой руке. К Арине. Маленькой ладонью уцепился за ткань у ее груди, прижался к ней всем телом и успокоился так резко, так явно, что никто в зале не мог сделать вид, будто не увидел. В ту же секунду знак на ее перевязанной ладони вспыхнул золотом. Не ярко. Но достаточно, чтобы осветить тонким светом рукава, лицо ребенка и его грудь, где под рубашкой на миг ответило то же солнце. По залу пошел настоящий, уже не скрываемый ропот. — Это... — Знак второго... — Невозможно... — Я думала, это сказки... — Она не околдовала его. Он признал ее. Это было страшно, красиво и слишком публично, чтобы загнать обратно в шепот. Именно этим все и сломалось. Потому что вместе с обвинениями рухнула главная удобная ложь: будто Арина просто хитрая женщина, случайно подобравшаяся к трону. Теперь весь зал видел не сплетню, а древнее, страшное, слишком наглядное признание. Ребенок не просто не отстранялся от нее. Он выбрал ее защитой раньше, чем совет успел выбрать ему опекунов. Храмовая хранительница дернулась первая. — Взять ее! — выкрикнула она, и это был уже не голос жрицы, а срыв человека, чья красивая схема рушится