Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

не до конца успокоился после крови, боя и общего ужаса. Это увидел не только она. Весь зал это видел. Люди уже не шептались. Они смотрели открыто. На ребенка. На Рейнара. На нее. На старую императрицу, застывшую у помоста с лицом, на котором не было ни истерики, ни раскаяния, только впервые за всю ночь — растерянная, опасная пустота. На храмовую хранительницу, которую двое гвардейцев уже держали за плечи. На Мейру с рассеченным виском и сбитой белой ниткой на рукаве. На старшего придворного лекаря, скорчившегося на коленях у колонны под мечом Мирель. Истина, которую так долго крутили в пальцах как удавку, теперь лежала посреди зала слишком явно. И от этого никому не было легче. Носилки принесли быстро. Вместе с ними — ткань, вода, лампу, лекарский ящик из дворцовых запасов. — Сюда, — резко сказала Арина, указывая не на выход из зала, а на малую приемную за солнечным залом, где она заметила приоткрытую дверь. — Здесь не место. Мне нужен стол, кушетка, свет и тишина. — Тишины сегодня не будет, — сказал Рейнар. Голос у него стал ниже, глуше. Ей не понравился этот звук. — Значит, выживем без нее. Но если не ляжете сейчас, не будет и вас. Он посмотрел на нее долго. Слишком долго для раненого человека. Потом все-таки позволил подвести себя к носилкам — не как больной, а как человек, который делает уступку лишь потому, что сам выбрал, кому в эту минуту подчиниться. Когда его положили, он резко стиснул зубы. Арина заметила это движение и почувствовала, как у нее внутри снова что-то болезненно сжалось. Страх не уходил. Он только менял лицо. Теперь это был уже не страх потерять его в бою. Это был страх не успеть. Страх ошибиться руками. Страх увидеть, что рана глубже, чем показалось в первую секунду. Они успели вынести его из зала до того, как солнечный пол окончательно превратился в место для допросов, расправ и громких заявлений. За спиной еще звучали отрывистые команды, чьи-то оправдания, чей-то сорванный рывок, звон оружия, но как только дверь малой приемной закрылась, мир сузился до куда более понятных вещей: кровь, ткань, рана, дыхание, жар, дрожащий свет лампы. Арина сама срезала с него разорванный бок камзола и рубашки. Копье вошло под нижнее ребро сбоку, ушло косо и, к счастью, не засело глубоко в груди. Но рана была плохая — рваная, мясистая, с большим кровотечением. Лезвие, очевидно, прошло по краю, раздирая ткани, и если бы вошло на палец выше, сейчас она, возможно, уже не спорила бы с ним, а закрывала бы ему глаза. Эта мысль была такой яркой и страшной, что на миг у нее потемнело в глазах. Она резко втянула воздух. Нет. Не сейчас. — Вода, — сказала она. — Еще света. Ивена, ребенка сюда, но не ближе к столу. Пусть будет в комнате. Мирель, дверь на засов. Кто сунется без моего слова — бейте. — С наслаждением, — процедила Мирель и сама задвинула тяжелый внутренний засов. Рейнар следил за Ариной так внимательно, будто все, кроме ее рук, уже не имело для него значения. — Если вы смотрите на меня так, словно хотите встать и помочь, — сказала она, не поднимая головы, — то лучше моргните дважды и перестаньте. Угол его рта дрогнул. — Вы всегда так лечите императоров? — До вас они были умнее и не лезли под копье, когда можно было остаться за моей спиной. — Очень сомневаюсь. — А я нет. Она промыла рану быстро и жестко. Он ни разу не вскрикнул, только пальцы на краю стола побелели. На третьем прикосновении ткани к разорванному мясу кожа у него на шее опять начала темнеть золотой кромкой — не настоящим превращением, только злой, непроизвольной реакцией драконьей крови на боль. — Не смейте, — тихо сказала Арина. — Только не здесь. Он понял сразу. С усилием закрыл глаза, несколько мгновений дышал сквозь зубы, и золотой отсвет под кожей потух. Элар, лежавший у Ивены на руках в кресле у стены, вдруг затих. Не уснул — просто перестал плакать и смотрел в их сторону мутным, слишком внимательным младенческим взглядом. Арина заметила это краем глаза и только тогда поняла: для него происходящее в комнате тоже не было пустым шумом. Он чувствовал. И когда Рейнар проваливался в боль слишком глубоко, маленькое тело у Ивены напрягалось так, будто связь шла не только через кровь, но и через сам воздух между ними. Это знание добавило ей спешки. — Иглу. Ей подали. Она работала так, как работала всегда, когда страх уже не помощник, а помеха: отсекала его от рук, оставляя только в груди, где ему можно было рвать сколько угодно. Стягивала ткань, следила за краями раны, ловила кровь, проверяла, не задет ли глубже бок, слушала дыхание. Каждый стежок ложился точно. Каждое ее движение теперь было не просто ремеслом, а чем-то куда более личным, и она ненавидела это почти так же сильно, как боялась. Потому что с тех пор, как в зале ей вдруг открылась правда о собственной боли, работать стало труднее: слишком страшно было признавать, что она лечит не просто государя, не просто мужчину, на которого сошелся весь этот кошмар, а того, без кого уже не представляет дальше никакой дороги. — Смотрите на меня, — сказала она, когда почувствовала, как его дыхание снова уходит в сторону глухой, опасной тьмы. Он открыл глаза. — Я смотрю. — Не врите. Вы уходите. — Не так быстро, как хотелось бы врагам. — А мне не хотелось бы вообще. Слова слетели раньше, чем она успела остановить их. Комната замерла. Даже Ивена у стены застыла на полувдохе. Мирель медленно повернула голову, но ничего не сказала, будто поняла: есть минуты, в которые любое слово будет уже не вмешательством, а оскорблением. Рейнар смотрел на Арину так, как не смотрел еще ни разу. Не как император. Не как вдовец. Не как мужчина, вынужденный выбирать между нею и троном. Просто как человек, которому только что вслух сказали то, что и он сам уже чувствовал, но до этой секунды не смел взять в руки. — Тогда не отпускайте, — тихо сказал он. У нее перехватило горло. — Для этого вам придется выжить. — Я стараюсь. — Пока средне. Она закончила шов, наложила плотную повязку и только тогда позволила себе выдохнуть полно.