Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

линию десятки мелочей, на которые она никогда не смотрела вместе. Бабкины запреты на некоторые слова. Ее упрямое нежелание рассказывать о прошлом. Серебряный нож, переходивший по женской линии. Странные знания о младенцах с “тяжелой кровью”. Умение видеть след магического яда не как маг, а как человек, знающий, куда тот ложится в теле. — Нет, — тихо сказала Арина. — Этого не может быть. Но это могло. И, кажется, уже было. Рейнар смотрел на нож так, будто перед ним лежала не семейная вещь провинциальной акушерки, а ключ, которого он не искал, пока замок сам не оказался у него в руках. — Вы знали? — спросил он. Она резко подняла глаза. — Если бы знала, неужели стала бы молчать до той минуты, пока меня не заперли как похитительницу? — В голосе прорезалась усталая, злая обида. — Мне рассказывали обрывки. Старые женские слова. Я считала их сказками. Бабка учила меня ремеслу, как учат любое ремесло. Никогда не говорила, что за ним стоит дворцовая кровь. — Но учила именно этому, — тихо заметил Рейнар. — Тому, что не знают другие. Она хотела возразить — и не смогла. Потому что слишком многое уже встало на свои места. Слишком многое. Элар чуть заметно застонал во сне. Арина сразу склонилась к нему, и в тот же момент увидела: тонкая золотая линия у него под кожей дрогнула слабее прежнего. Времени не оставалось. — Хорошо, — сказала она, не поднимая головы. — Пусть так. Пусть моя бабка была не просто повитухой. Пусть этот нож — не просто нож. Мне все равно, из какого мертвого рода я вышла, если ребенок уходит у нас на руках. Что нужно для обряда? Ивена ответила сразу, будто боялась, что если промедлит, никто уже не решится произнести страшное вслух: — Старая комната второго круга. Там, где еще остались родильные камни первых цариц. Живой огонь рода. Вода из северного источника. Белая нить не храмовая, а женская, из нетронутого льна. Серебро рода акушерок. И кровь — немного, только для признания. — Чья кровь? — резко спросил Рейнар. — Ее, — ответила Ивена. — И ребенка. Не для жертвы, ваше величество. Для узла. Арина почувствовала, как у нее внутри снова поднимается страх. Не потому, что она боялась крови или старого ритуала. Хуже. Потому что вдруг слишком ясно поняла цену. Если все это правда, если обряд действительно закрепит связь, тогда ее уже не выпустят из этой истории так, как выпускают случайную женщину после тяжелой ночи. Тогда все, что казалось временным, станет новым порядком. Не обязательно признанным вслух. Но неотменимым. Она подняла глаза на Рейнара. — Вы понимаете, что просите? — Да. — Нет. — Боль в боку сделалась резче, но голос у нее оставался твердым. — Вы понимаете только, что это может спасти сына. Но если Ивена права, потом весь двор получит не просто повод для скандала. Они получат меня как живое доказательство того, что ваш наследник связан с женщиной без имени при дворе. А вы — еще один повод для войны с собственной матерью и советом. И если я войду в этот обряд, назад дороги уже не будет. Он выдержал ее взгляд. — Я знаю. — И все равно готовы? Он подошел ближе. Настолько, что ей пришлось запрокинуть лицо. Лампа за его спиной делала черты резче, темнее. Он уже не выглядел только императором — скорее мужчиной, которого ночь загнала туда, где больше нельзя отделять власть от боли. — Я готов на все, что оставит его живым, — сказал Рейнар. Потом, после короткой паузы, добавил тихо и беззащитно-честно: — И, как оказалось, вас тоже. Эти слова нельзя было не услышать. Они вошли в нее глубже, чем следовало бы сейчас, когда ребенок слабел, старые обряды поднимались из пыли, а весь двор, вероятно, уже жил на пределе слухов и подозрений. Арина отвела взгляд первой. Потому что если бы не отвела, увидела бы в его лице слишком многое — больше, чем могла позволить себе в эту минуту. — Тогда не тратьте это на признания, — произнесла она хрипло. — Тратьте на дело. Но внутри уже дрогнуло. Комната второго круга находилась не в подземном храме и не в парадном крыле. Ее прятали глубже и проще — в старом женском корпусе, когда-то соединенном с королевскими покоями для родов и послеродового затворничества. Слишком древняя, чтобы служить по-прежнему. Слишком важная, чтобы о ней забыли совсем. Дверь туда открывалась из узкого коридора за тканой шпалерой, где никто из придворных не искал бы тайну — только пыль и старое дерево. Пока Ивена и Мирель — да, именно Мирель, неожиданно и без лишних слов ставшая помогать — готовили комнату, Рейнар отвел Арину в соседнее помещение, пустое и тихое. Там пахло чистым камнем, льном и чуть-чуть дымом. На столе уже стояли вода, полотна, маленький ларец с иглами, бинтами и мазью. — Сядьте, — сказал он. — Мне не до… — Сядьте. На этот раз в его голосе не было приказа государя. Только короткая, резкая забота человека, у которого терпение давно на исходе. Арина села. Только тогда поняла, насколько дрожат колени. Рейнар открыл ларец, взял чистую ткань, кувшин с теплой водой и опустился перед ней на одно колено, будто для него сейчас не существовало ни титула, ни внешнего вида этого жеста, ни того, как он будет выглядеть, если кто-то войдет. — Что вы делаете? — выдохнула она. — То, что должен был сделать кто-то раньше. Он осторожно взял ее правую ладонь. Ожог уже наливался темным красным по основанию большого пальца и по ребру кисти. От теплой воды сначала стало больнее, потом легче. Она невольно втянула воздух. — Терпите, — тихо сказал он. — Как любезно. Это должно было прозвучать язвительно. Но усталость съела остроту. Осталась только почти нежность, которой она не собиралась вкладывать в голос. Он поднял глаза. На миг — всего на миг — их лица оказались слишком близко. И в этой близости не было ничего изящного или придуманного. Только ночь, усталость, обожженная кожа, ребенок за стеной и мужчина, который сам промывает ей ладонь так бережно, словно боится причинить лишнюю боль. — Я должен был прийти раньше, — сказал он. — В темницу? — К вам. Во все это. К ней тоже. Слова были простыми. И тем опаснее. Арина опустила ресницы.