Давай знакомиться, благоверный… - Эллина Наумова

и кроватью любовников больше не будет ночной дороги из города в пригород. Как бы оценила это новшество именно она, презиравшая утверждение, что чем больше денег на тебя тратят, тем сильнее любят. Сумела бы поощрить его. Доказать изысканной нежностью, что она тоже развивалась в пору похолодания. И сделала те же выводы – долой антураж, даешь чувства и ощущения.

Но если вдруг и не удалось бы мгновенно простить ему свое одиночество, Анджела точно смогла бы быть доброй: «В пятьдесят вспомнил студенческие штучки. И ринулся делиться ими с женой без стеснения и боязни – вдруг покрутит пальцем у виска, рассмеется в лицо и отошьет. Трогательно». Как бы то ни было, она забыла бы про ключи и квартиры. Но счастливая и обалдевшая, планировала бы новую жизнь не на «после реконструкции заводов», а на утро, день, вечер. Боже, она загадывала бы и мечтала, делала, надеялась и верила. Невозможно любить живого человека без перспективы, без будущего. Начинаешь любить свою любовь, свою преданность, верность, смирение и терпение. А это уже не жизнь, это уже «лучше смерть».

Но Мишенька опоздал с романтикой. Анджела видела его радостную улыбку, излучаемую в затылок девушки. Теперь все было иначе. Он не боролся за их любовь, не воспарял над суетой, а катился под гору. Трудился на износ, худел и желтел. Что-то не ладилось, злился, не хотел рассказывать ей ничего, отдалялся, прятался. Но ведь не о голоде речь шла, не о потере крова, не о болезни. О перегрузках, об усталости. И Литиванов влюбился, позабыв не только о жене, но и о сыне. А может, влюбился, чтобы наконец позабыть. Вчера девица сказала «да», приехала к нему в городской дом. Он усадил ее в свою машину, повез в ювелирный, купил что-нибудь с бриллиантом. Потом в цветочном выбрал громадный букет – свою слабость. Дальше был ресторан с излишествами. Вернулись в квартиру, прелестница задержалась на всю ночь. Утром довольный Михаил послал сдачу, оставшуюся от подарков и кутежа, Алику. И уж совсем крохи потратил на Анджелу. Бред? Ничего подобного. Собираясь в места, где его не знали, да еще без охраны, он переводил на карточку какого-то небольшого частного банка определенную сумму – на покупку или оплату конкретного развлечения, не больше. Так что на девице удалось сэкономить, раз осталось на сына и жену.

Как же быть? Пить вино и молчать или устроить скандал? Ее мир то рассыпался, то вновь обретал формы – непривычные и причудливые. Но в тех элементах или осколках не было еще допроса неверного мужа с пристрастием, криков и ругани. Анджела не умела повышать на Мишеньку голос и высказывать претензии. Это же было все равно что материться. Она знала слова, что они означают, как сочетаются, но произнести не могла. В горле застревали. Казалось, пропищит какое-нибудь и умрет от стыда и омерзения к себе. И за тех, кто произносил такое вслух, ей тоже было стыдно.

Однажды она сообщила об этом бабушке. Профессор юрист понимающе усмехнулась: «Да-да, первый раз заставляешь себя произнести в какой-то особой ситуации, а потом долго ненавидишь. Во второй – само говорится, и приходится утешаться: «Довели же, нет слов, пристойно выражающих мои отрицательные эмоции». Но все равно неприятно. В третий уже не замечаешь, что вылетает изо рта. Мат в смысле привыкания и зависимости сродни алкоголю, наркотикам, жирам и углеводам». «А ты употребляешь?» – тихо спросила внучка. «Когда-то пробовала по глупости – модно было усиливать эффект сказанного. И почему-то бравировать пониманием народа. Отвыкала выматывающе тяжело, – призналась бабушка. – Поэтому лучше не начинай. Поверь, без ненормативной лексики жить можно». На Анджелу то, что ее бабуля когда-то материлась, произвело сильное впечатление. Она-то думала, что их семья невосприимчива к порокам цивилизации. И если упреки и обвинения, брошенные в ссоре с мужем, прилипают к личности жены так же, как любая гадость, то разумно вспомнить девиз: «Лучше не начинай».

Все перевернулось с ног на голову. Много лет назад Поливанов любил и хотел ее, но не мог позволить себе скромный домашний ужин, даже пикник, чтобы расслабиться, блеснуть остроумным тостом, ненароком коснуться локтя. Денег не было. И вдруг сегодня без подготовки угостил ресторанным обедом в центре Москвы. А Литиванов, всегда брезгливо насмехавшийся над «умельцами соблазнять кислым вином, магазинной закуской и чадящей свечкой», сам организовал презренное действо в гостиной. Хоть и не нищий. Один смотрел восторженно, другой отводит глаза. В итоге, как в юности, она расстроила Станислава и убежала. С Михаилом же делает вид, будто все отлично. Надо бы восстановить справедливость. Как любая взрослая женщина, она имела право разбередить душу, болтая с любившим ее когда-то состоявшимся мужчиной. Но измена человека, посвятившего всю ночь девушке, с которой захотел встретить близкую старость, лишила Анджелу этой омолаживающей процедуры. Странно, ей показалось, что возле ресторана она досадовала на Поливанова, а не на Литиванова. Все-таки хотелось спросить прямо: «За что ты меня не любишь и не уважаешь, дрянной муж?»

Пока она сомневалась и решалась, делая вид, что цедит качественный французский напиток, Михаил залпом выпил пару бокалов, многозначительно умолк и начал целовать жену в губы. Надо думать, он точно определил, что у нее нет желания закусывать, и приступил к следующему за едой этапу. А она еще и предыдущий не миновала. Преодолеть такое отставание невозможно даже рывком. Надо было либо сопротивляться – вырываться, кусаться, царапаться. Либо отдаться, а то и активничать – удовлетворяться, пока голова и сердце еще не вместили предательства. Тогда, чтобы оправдаться перед собой, можно будет утром бормотать: «Я – умная современная женщина, которая не обязана терять любимого мужчину. Да, я эгоистка, самое важное то, что я его люблю и не желаю отпускать. Девушке нужен только его счет, а у него классический переходный возраст. Рвать отношения может каждая. А понять и простить – избранная». Или еще какую-нибудь чушь.

Анджелу физически затошнило от собственной изворотливости. Так низко она не падет. Еще минута – и глупо будет заявлять, будто усыпляла его бдительность, позволяла возбудиться, чтобы как можно жестче спросить, в офисе ли он ночевал. Хороша обманутая жена – дождалась приставаний, да, коварная, да, мстительная, но почему начала крупно вздрагивать в руках изменника, почему ее глаза увлажнились и горло сухое, хоть опять тянись к фужеру с вином. Он же сравнивает ее и девицу. Вконец обнаглел, а она его поощряет.

Ярость наконец-то стала жечь ее изнутри, но разгоралась невероятно быстро. И вскоре стала палить без