Опасный ритуал или (не) случайный призыв демона - Демьяна Нур

не было матраса в привычном понимании. Оно было покрыто чем-то, что напоминало жидкий бархат, но при прикосновении это вещество облегало пальцы, принимая их форму, а затем мягко возвращалось обратно. Ткань, которой я была укрыта, была другого рода. Она была невесомой, полупрозрачной, цвета темного дыма, и переливалась всеми оттенками серого и фиолетового, когда я шевелилась. Ее состав был не из мира людей. Она не была соткана. Она была выращена? Создана? Она была просто такой. Идеальной.

И тут ко мне пришла вторая волна осознания. Я была укрыта. Не голой. Кто-то позаботился о том, чтобы прикрыть мою наготу.

Мысль об этом, о том, что чьи-то руки натягивали на меня эту ткань, заставила меня содрогнуться от нового приступа тошноты. Я втянула ноги, резко натянув дымчатую ткань до самого подбородка, озираясь по сторонам.

Комната была огромной, но не бесконечной, как предыдущая.

Она была круглой, стены плавно перетекали в тот самый звездный свод. Кроме этой адской кровати, в помещении не было ничего. Только абсолютная, пугающая пустота и мерцание искусственного неба.

Дверь появилась бесшумно. Вернее, не появилась. Часть стены просто… растворилась, превратившись в арку, очерченную слабым сиреневым свечением.

И вошла женщина.

Нет. Не женщина. Дьяволица.

Она была… в возрасте.

Но он не был отмечен морщинами в человеческом понимании. Он был отмечен глубиной. Ее кожа была цвета старого, темного дерева, испещренная не морщинами, а тончайшими, серебристыми линиями, словно карта галактических путей. Ее волосы, белые как лунный свет, были собраны в сложную, текучую прическу, и казалось, сами по себе излучали мягкий свет.

Она была одета в простые, но безупречно драпирующиеся одежды глубокого серого цвета. И ее глаза… ее глаза были просто черными. Без белка, без зрачков. Две спокойные, бездонные пустоты, в которых, однако, не было зла. Было терпение. Бесконечное, утомленное терпение.

Она остановилась у кровати и посмотрела на меня. На ее лице не было улыбки, но и не было угрозы. Была лишь оценка. Как садовник смотрит на нежное, пересаженное растение.

Затем она заговорила. Ее голос был тихим, как шелест сухих листьев, и таким же древним.

Я замерла. Опять этот непонятный язык. Эти идеальные, ледяные звуки. Мое сердце начало колотиться где-то в горле. Я вжалась в изголовье, сжимая ткань до белых костяшках. Страх, чистый и первобытный, вытеснил остатки ярости. Я была тут одна, практически голая, с этим… существом.

И я не могла понять ни единого слова.

— Я не понимаю, — выдавила я хрипло. — Я ничего не понимаю! Говорите на человеческом, черт вас подери!

Я мысленно обратилась к своей демонической подруге. Переведи!

Но та лишь ехидно хмыкнула.

Вошедшая демоница замолчала. Ее черные глаза внимательно изучили мое лицо. Затем она медленно, очень медленно, как будто демонстрируя, что не причинит вреда, подняла свою руку. Длинные пальцы с ногтями, отливавшими перламутром, сложились в нежный, успокаивающий жест. Она снова что-то сказала, и в ее голосе прозвучала капля… сожаления? Нет, скорее понимания неудобства.

Она поняла, что я не понимаю.

Но, видимо, переключить язык, как это сделал Арсанейр, она не могла или не хотела.

Вместо этого она взмахнула рукой плавным, почти небрежным движением.

Пространство перед кроватью вздрогнуло. Воздух замерцал, и появились… они.

Двое существ.

Они были прозрачными, как дым, но сохраняли человекообразные формы.

Искаженные, страдальческие формы. Сквозь их туманные тела были видны внутренности. Не кровь и плоть, а какие-то клубки сияющей, болезненной энергии. Их лица, вернее, то, что им соответствовало, были искажены немой агонией. Рты были раскрыты в беззвучном крике. Они не парили, они стояли на коленях, сгорбленные, и от них исходила такая всепоглощающая ауга боли, что у меня в горле встал ком. Это не был звук. Это было ощущение, впивающееся прямо в душу.

Я вскрикнула и отползла еще дальше, на самый край ложа. Мои глаза были прикованы к этим двум страдающим призракам.

Старая дьяволица снова что-то произнесла, и на этот раз ее жест был более конкретным. Она указала на призраков, а затем поднесла руку ко рту, медленно сомкнув и разомкнув пальцы, имитируя акт еды. Ее черные глаза смотрели на меня вопросительно, с легким оживлением, как будто она предлагала голодному ребенку конфету.

На, вот. Ешь.

Все части пазла в моей голове сошлись в одну чудовищную, отвратительную картину. Энергия. Они питались энергией. Страданием. Болью. И она принесла мне еду. Свежую, только что приготовленную? Пойманную? Извивающуюся в агонии.

Тошнота поднялась во рту кислотной волной. Это было не просто страшно. Это было осквернение всего, что я знала о жизни, о сострадании. Они не просто мучили, они это подавали на блюде. Как угощение для гостя.

Этот ад был не про пламя и вилы. Он был про эту. Холодную, вежливую, абсолютную бесчеловечность.

Мое тело затряслось. Не от холода. От вселенского ужаса перед системой, где такое было нормой. Где боль это валюта, а страдание хлеб. И я была теперь частью этой системы. Гостьей.

Погрешностью, которой нужно питаться.

Я посмотрела на ее спокойное, ожидающее лицо. На этих двух корчащихся от боли существ, которые, казалось, смотрели на меня пустыми глазницами, умоляя о пощаде, которой никогда не будет.

Мой мозг, моя психика, все, что делало меня человеком, сжалось в тугой, раскаленный шарик, а потом… лопнуло.

Я не закричала. Не зарыдала. Я просто издала короткий, сдавленный всхлип. И черное, звездное небо над головой снова пошло вращаться, на этот раз смывая не только свет, но и саму возможность понимания этого нового мира.

Последним ощущением, прежде чем тьма поглотила меня снова, был вкус собственной желчи на языке и леденящая душу мысль:

Боже мой. Я в их доме. И они хотят меня откормить.

√44

Сознание вернулось ко мне не волной, а как пинок под ребро. Резко, больно, с раздирающим ощущением падения.

Я вдохнула и воздух ворвался в легкие ледяным ножом. Глаза открылись.

Над головой все так же плавали немые галактики в черной пустоте свода. Я лежала на том же проклятом, слишком огромном ложе. Но теперь я не была одна.

На самом его краю, сидел он.

Арсанейр.

Он сидел совершенно неподвижно, его спина была прямой, взгляд направлен в пустоту перед собой. Он смотрел не на звезды. Он просто смотрел сквозь все это. Его профиль в этом призрачном свете казался вырезанным из того же черного камня, что и стены. Совершенным. И абсолютно чужим.

Вся ярость, весь ужас, все отвращение они не исчезли.