Завтра наступит дважды - Лера Лебедь

парень. — продолжал он. — Я её люблю! Искренне! Честно! А она мои чувства в грязь втаптывает! Ушла к более успешному! К правильному! Любовь моя никому не сдалась!

Оксана слушала. Лицо каменное. Только губы дрожали. Потом сказала тихо:

— Мстил бы мне. При чём тут Полина?

Эдик посмотрел на Полину. Она смотрела на него. В упор. Не отводя глаз. Внутри у неё всё кипело. Она считала его другом. Соратником. Согласилась пойти с ним на выпускной. А он знал, что там произойдёт. Знал — и молчал. Как так можно?

Полина решилась. Медленно, держась за стену, спустилась по ступеням. Ноги дрожали. Оксана шагнула к ней. Тревожно.

— Ты как? Всё нормально?

Полина кивнула. Потом посмотрела на Эдика. Долго. Внимательно. Так, как смотрят на человека, которого больше не узнают.

— Зачем ты это сделал?

Эдик замолчал. Сигарета давно погасла. Он бросил её на землю, растоптал носком ботинка. Долго возился, не поднимая глаз. Потом посмотрел на Полину. Виновато. Впервые за весь вечер — виновато.

— Я украл письмо, — сказал он.

Голос сел. Он сглотнул. Продолжил.

— Когда приходил за Оксаной к тебе домой. Оно лежало в дневнике. На столе. Я не хотел. Просто увидел. Взял. Думал…

Он снова сглотнул. Слова давались с трудом.

— Думал, что если его прочитают, Оксана поймёт, что предала подругу. Одумается. Бросит Андрея. Вернётся ко мне.

Полина почувствовала, как голова закружилась. Сильнее, чем раньше. Пол под ногами качнулся. Она потеряла равновесие. Оксана подхватила её под руку. Эдик бросился к ней. С другой стороны.

— Прости, — сказал он. — Поля, прости меня. Я не хотел. Я думал, это поможет. Я думал…

Но Полина уже не чувствовала собственного тела. Руки, ноги — всё стало чужим, невесомым. Она утопала. В темноте. В той самой, густой, вязкой, из которой выбиралась каждый раз. Часть её жаждала прийти себя, держалась за реальность этой оконченной попытки исправить, но другая часть летела вниз, к желанной тишине и покою.

Мир погас.

Глава 22

Полина не просыпалась. Она висела в пустоте, где не было ни верха, ни низа. Под ногами — холод. Не земля. Что-то твёрдое, но без имени. Ни света. Ни воздуха. Только тьма. И тишина, в которой собственное сердце звучало слишком громко, слишком близко. Где-то в горле. Часто. Неровно.

Она ждала мелодию. Ту самую, из детства. Спасительную ниточку, за которую можно вытянуть себя наружу. Но та не приходила. Только глухой вакуум. И мысли. Громкие. Беспощадные.

Полина прокручивала попытки. Одну за другой. Трибуны. Слёзы Оксаны. Слова про дружбу. Признание Эдика. Взгляд Андрея. Всё это проносилось перед ней, как чужие фотографии, которые кто-то забыл на столе. И где-то между этими кадрами она поняла: не то. Всё не то. Ни письмо, ни школьная любовь, ни месть, ни прощение. Она гонялась за тенями. За тем, что давно перестало быть важным.

И тогда она стала вспоминать. Медленно. В мельчайших подробностях. Ночь перед выпускным. Как ворочалась. Как пыталась читать скучную книгу, но буквы расплывались. Как тревога съедала её. Минута тянулась, как час. Час — как год. Полина встала. На цыпочках спустилась по лестнице. Думала, родители спят. Но в спальне горел свет. Тёплый, жёлтый.

Мама сидела, склонившись над швейной машинкой. Спина сгорблена. Очки на кончике носа. Ткань шуршала под иглой. Полина замерла на лестнице. Смотрела. Не подходила. Внутри что-то сжалось. Но не нежность. Не благодарность. Что-то другое. Липкое. Она тогда подумала: опозорится в этом самодельном платье. Будет хуже всех. В сотый раз пожалела, что доверила матери шитьё. В сотый раз пожалела, что у них нет денег на хорошее платье. Как у остальных.

Она прошла на кухню. Открыла холодильник. Внутри — разрезанный пополам пирог. С вишней. Мамин. В животе забурчало. Но Полина помнила: нужно продержаться ещё день. Ещё один. А потом — оторвётся. Тогда её жизнь измерялась вымышленной чертой. До выпускного. И после. Будто, перешагнув завтрашний день, она отрежет часть себя. Неправильную. Неказистую. И станет новой версией себя. Уверенной. Настоящей.

Полина вздохнула. Вытащила бутылку с водой. Закрыла дверцу. Отпила. Холод разлился внутри. Отрезвляющий. Она постояла ещё немного в темноте кухни. Слушала, как шуршит ткань под маминой машинкой. Потом решила, что лучше вернуться обратно. Тихо. На цыпочках. Чтобы не заметили. Чтобы не пришлось объяснять. Чтобы не видеть маминых глаз. Усталых. Красных. Полных надежды, что дочери понравится. Что дочь скажет спасибо.

Тьма вокруг неё стала плотнее. Холод поднимался от ног к груди. Сжимал. Тянул вниз. Полина снова прислушалась. Мелодии не было. Только тишина. И в этой тишине — мамин голос. Из прошлого. Из той ночи. Тихий. Усталый.

— Ну вот. Кажется, получилось. Поля будет самая красивая.

Полина зажмурилась. Ей так горько стало от воспоминаний. Там было так много и она так много упустила.

Полина закрутила крышку на бутылке. Медленно, будто это было важное дело. Посмотрела в окно. Тьма за стеклом — густая, плотная, как та, в которой она плавала каждый раз, когда петля замыкалась и выкидывала её в начало. Что-то в этой черноте смутно напомнило… что-то. Она не успела додумать.

За спиной скрипнула половица.

Полина вздрогнула. Бутылка качнулась в руке, чуть не выскользнула. Она обернулась.

В дверном проёме — отец. В растянутой футболке, в старых тапках. Смотрит виновато, будто его застали за чем-то.

— Не хотел напугать, — сказал Виктор.

— Ничего.

Папа помедлил. Шагнул к шкафчику, достал стакан. Налил воды. Медленно, обстоятельно. Сел за стол. Между ними — клеёнка с выцветшим рисунком, тусклый свет от фонаря за окном.

— Ты чего не спишь? — спросил он. — Поздно. Завтра день сложный.

— Нервы.

Она села. Посмотрела на него. Тени под глазами. Морщины у губ. Она вдруг поняла, что редко смотрела на него вот так. В упор. Просто рассматривала. А сейчас — посмотрела.

— А ты?

Отец почесал затылок. Отхлебнул воды. Открыл рот. Закрыл. Будто собирался сказать одно, но передумал.

— Мать мешает, — сказал он наконец. — Шьёт и шьёт. А руки больные. Тяжело ей.

Полина почувствовала, как внутри поднимается злость. Откуда-то из живота. Резкая. Даже для неё самой неожиданная.

— Я не просила её шить.

Голос прозвучал резче, чем она хотела.

— Могла купить в магазине. Денег добавить нужно было просто, да размер подобрать. Она сама настояла. Ты её знаешь…

Отец покачал головой. Медленно. Устало. Потом сказал — тихо, мягко, так, как никогда с ней не говорил:

— Не обижай маму.

Полина замерла.

— Вы с ней и так последнее время часто ругаетесь. А она хочет как лучше.

Полина промолчала. Крутила бутылку в руках. Смотрела на блики света на пластике. Он был прав. Она это знала.

Папа вдруг заговорил. Негромко. Через силу. Она никогда не