Я с тобой не дружу - Саша Кей

– Может, и много, – горячечный шепот прямо в ухо. – Но ты моя. Вся с потрохами. Никто к тебе не прикоснется. Ясно?

Грош цена его словам.

– Да иди ты! Ты, значит, будешь заваливать всех девчонок в округе, а я буду ждать тебя в «Амандине»? Зашибись перспективы!

Жалящий поцелуй в висок, отравляющим своим ядом. Вокруг нас уже собирается толпа с телефонами.

– Не ревнуй. Других не будет.

Как бы я хотела поверить. Мне стыдно перед самой собой за эту надежду.

– Делай, что хочешь! Спи, с кем душе угодно! Только меня оставь в покое!

Рэм рывком разворачивает меня лицом к себе и рычит в лицо:

– А ты, выходит, готова с другими, хотя думать будешь только обо мне?

– А ты не золото и не мечта! С чего мне о тебе думать? Я тебя забуду! Забуду!

На высоких оборотах мы орем друг на друга на это парковке у парка. Еще светло, и мы наверняка отлично выйдем на видео тех, кто хихикая снимает нас сейчас, думая, что это парочка ссорится.

– Я тебе не позволю. И да я буду спать, с кем захочу. И тебе придется с этим смириться, потому что я хочу тебя. Так что не проси меня оставить тебя в покое. Это нереально.

Он кричит об этом на всю улицу, не стесняясь зевак.

Я не выдержав луплю его груди кулаками, но Рэм притягивает меня к себе и впивается грубым поцелуем под улюлюканье толпы. Он целует, а я реву. Как последняя идиотка.

И мои слезы смешиваются с кровью из его лопнувшей губы. Этот привкус металла, сигарет и соли – это вкус моей первой любви.

Разорвав этот болезненный поцелуй, Рэм утыкается своим лбом в мой и, глядя в глаза, обещает:

– Прости. Я буду твоим.

– Ты худший. Ты мне не нужен, – сиплю я, и выходит это жалко и неправдоподобно.

– Какой есть. Прости.

– Вот так просто? С какой стати?

– Можешь не просто, – Рэм прижимает мою голову к груди, зарываясь пальцами мне в волосы. – Можешь отомстить мне. Только не ходи с другими. Я им всем рожи распишу.

– С чего бы мне считаться с тобой, а? – бубню я сквозь слезы в холодную кожу косухи.

– Сонь, я, походу, люблю тебя… Это достаточно серьезная причина?

Глава 39. Рэм

Выпалив признание, больше похожее на наезд, чувствую себя идиотом.

Впервые в жизни я сказал такое, и теперь меня оглушает немыслимый грохот собственного сердца.

Я пульсирую, а Сонька замирает в моих руках, и я не знаю, что она сейчас выкинет: обнимет крепче или вдарит между ног.

– Соня, не молчи, – хрипло выдавливаю из себя, потому что нервы не выдерживают.

Слышу прерывистых вздох и бубнеж, который я не разбираю.

– Что? – холодея, переспрашиваю я.

– Я тебе не верю, – четко произносит Соня, загоняя длинный ржавый гвоздь прямо в мое нутро.

Припечатывает, а сама не выпускает из рук мою куртку. Вот-вот выдерет клок, кожа уже скрипит.

Меня разрывает на тонкие лоскуты, и лишь то, что Сонька все еще прижимается ко мне, не дает мне развалиться.

– Не верь, – соглашаюсь я, ощущая себя дешевкой. Это ведь я сам растоптал ее доверие. – Только это правда. И будет, как я сказал, просто потому что по-другому не получится. Я не смогу тобой делиться…

Мой голос становится все ниже и тише, и кажется, будто я говорю на неразличимых частотах, но Сонька считывает эти вибрации, она им внимает. И я мечтаю, чтобы они проникли ее, пронзили ее насквозь. Может, так она поймет, что я не вру.

Ломка, что меня настигла, когда Жданова решила, что я ей больше не друг, ничто по сравнению с той агонией, которая накрывает меня при одной мысли, что она будет не со мной.

Походу, я теперь понимаю Горелова, который без Инги творит лютую дичь.

Руки сами стискивают Соню сильнее, когда она, повозившись внутри хватки, надумывает отстраниться. Ощущение, будто вместе с собой она забирает кусок меня. Очень важный кусок, необходимый для поддержания жизни.

– Пусти, – пряча глаза, шмыгает Жданова.

– Сонь? – меня лихорадит. Это все? Больше она ничего не скажет? – Соня…

Я пытаюсь заглянуть ей в глаза, чтобы хотя бы в них прочесть ответ.

– Не смотри, я страшная, – отворачивается она.

Мне хочется ее встряхнуть! Господи, я тут бесконечно умираю в каждой зацикленной секунде, а она беспокоится по поводу косметики!

А Соня вдруг замечает, что вокруг нас толпа, и, пискнув, закрывает лицо руками.

– Пошли отсюда быстрее, – сипит она.

Злобно зыркнув на зевак, я перехватываю ее дрожащие ледяные пальцы и веду к ближайшей парковой аллее, лавируя между машинами. Иду на автопилоте. Перед глазами плывет, будто это не Соня, а я качественно умылся слезами. Из-за того, что Жданова все еще молчит, меня потряхивает.

Как в трансе довожу нас до первой же скамьи, падаю на нее и дергаю Соню на себя. Сгребаю ее в охапку, оплетаю собой, зарываюсь носом ей в шею и слушаю затихающие судорожные всхлипы.

И понимаю, что мне так страшно, что просто пиздец.

Нет. Соне от меня никуда не деться.

Наизнанку вывернусь, но она со мной останется. Рядом будет.

Но смогу ли я достучаться?

Она выстроила вокруг себя стену из обид и бетона. От меня стену. И я сам подкинул ей материал для строительства.

Я мудак. Но что я буду делать, если Соня не простит? Мне недостаточно пустой оболочки. Я ведь тоже знаю ее наизусть. Я помню, как она умеет делиться теплом. И без него мне каюк.

Сколько мы так сидим, я не знаю. Начинает темнеть, и над нами загораются фонари. Сонька начинает подрагивать, подмерзая.

Расцепив руки, я расстегиваю куртку, и пытаюсь запихнуть Жданову поглубже. Она так погружена в свои мысли, что позволяет мне это. И я рискую еще.

Дую ей в ухо, от чего она как обычно нервно хихикает.

За подбородок поворачиваю ее лицо к себе.

При виде зареванных глаз чувствую себя последней тварью. Соня немного напоминает панду. Тушь, что удивительно, на месте, а вот карандаш поплыл, но сейчас Сонька мне кажется самой красивой на свете, и я готов вновь и бесконечно