Прощение - Джулия Сайкс

— Дэйн! — ругаюсь, но беру его под руку.

Он провожает меня через галерею к стеклянной двери и ожидающей толпе.

Он только посмеивается, немного жестокое обещание.

Я высоко держу голову, и его низкий смех переходит в удовлетворенное гудение. — Вот и моя королева, — хвалит он. — Я так горжусь тобой.

Я краснею от удовольствия, но прежде чем успеваю ответить, он открывает дверь.

Следующий час пролетает в дымке комплиментов и тостов с шампанским. Вся ночь кажется нереальной: мечта, которой я никогда не осмеливалась предаваться до встречи с Дэйном.

Несколько человек упоминают статью, но ограничиваются краткими уважительными комментариями солидарности и поддержки. Предупреждающий взгляд Дэйна гарантирует, что никто не будет подробно обсуждать мою травму.

Шум за дверью разрушает мой пузырь счастья. Я узнаю надменный голос моей матери, слегка невнятный из-за того, что она выпила слишком много вина.

— Ты не можешь запретить мне встречаться с Эбби, — настаивает она. — Я ее мать.

Она говорит это так, словно это дает ей право делать со мной все, что она захочет, как будто она имеет надо мной власть по какому-то божественному праву.

— Я разберусь с этим, — обещает Дэйн, понижая голос до того ровного, холодного тона, от которого у меня по спине бегут мурашки в первобытном предупреждении.

Я протискиваюсь мимо него. — Нет. Я сама.

Подходя к двери, я замечаю, что один из обслуживающего персонала загораживает моей матери вход. Он значительно крупнее других официантов, и я понимаю, что Дэйн, вероятно, нанял его в качестве незаметной охраны. Мужчина действует как вышибала, физически не давая моей маме войти в галерею.

— Что ты здесь делаешь, мама? — спрашиваю я, мой собственный голос холодный и тщательно контролируемый.

Ее щеки покраснели, и я не уверена, покраснела ли она от алкоголя или от ярости. Вероятно, и то, и другое.

— Ты не отвечаешь на мои звонки, — кипит она. — А как еще я могла поговорить со своей дочерью?

— Я не отвечала, потому что заблокировала твой номер, — холодно отвечаю я. — Я не хочу больше с тобой связываться.

— Ах ты, маленькая сучка! — она кипит, становясь почти фиолетовой. Ее льдисто-голубые глаза сверкают на потемневшем от ярости лице, хотя черты ее лица устрашающе застыли. — Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне? Мы семья.

— Больше нет, — я расправляю плечи. — Мы связаны кровью, и я не могу этого изменить. Но ты не моя семья. Ты отказалась от этого права, когда подвела меня как мать.

— Ты погубила нас! — кричит она. — Ты погубила фамилию семьи.

Мои кулаки сжимаются по бокам. — Фамилия. Это все, что тебя когда-либо волновало. Но я ничего не разрушала. Это сделал дядя Джеффри. Ты сделала это, когда не защитила меня от него.

— Ты предала свою кровь, — гремит она. — Кровь — это все.

Я прищуриваюсь, глядя на нее. — Это чушь собачья, и я больше на это не куплюсь. Я выбрала свою семью, и ты не часть ее.

Ее глаза сверкают, когда она смотрит на Дэйна, который стоит позади меня. Он позволяет мне справиться с этим противостоянием, продолжая поддерживать меня своим угрожающим присутствием.

— Ты сделал это, — она бросает ему обвинение. — Ты настроил мою дочь против меня.

— Ты сама оттолкнула меня, — холодно говорю я. — Я бросила тебя за два года до того, как Дэйн появился в моей жизни, помнишь? Ты могла притворяться, что мы не отдалились друг от друга ради видимости, но я предпочла жить без твоей токсичности. Я предпочла быть совершенно одинокой, а не страдать из-за отношений с тобой.

Я переплетаю свои пальцы с пальцами Дэйна. Я больше не одна. И никогда больше не буду.

— Ты устраиваешь сцену, — сообщаю я матери. Она была слишком разгневана и пьяна, чтобы заметить, что несколько телефонов направлены в ее сторону, фиксируя ее нарциссическую вспышку.

Ее пристальный взгляд обводит комнату, замечая десятки глаз, устремленных прямо на нее с явным неодобрением.

Ее плечи опускаются, а глаза сияют.

На мгновение мое сердце болезненно колотится, и часть моего праведного гнева утихает.

Несмотря на все, что она сделала со мной, она тоже была жертвой. Это не меняет того факта, что она подвела меня самым ужасным образом. Это не меняет всю жизнь жестокого обращения.

Но я должна признать, что ее жестокость и нарциссизм проистекают из чувства боли.

— Тебе лучше уйти сейчас, мама, — говорю я более мягким тоном.

— Куда уйти? — спрашивает она отрывисто. — Никто не отвечает на мои звонки. Я потеряла всех своих друзей. У меня никого не осталось. Они отвернулись от меня, Эбби. Ты моя дочь, моя плоть и кровь. Ты тоже не можешь бросить меня.

— Я сожалею о том, через что тебе пришлось пройти, — говорю я искренне. — Но я не могу допустить тебя в свою жизнь. Я выбираю себя. У тебя недвижимость по всей стране. Ты можешь уехать из Южной Каролины и начать все сначала где-нибудь в другом месте.

— Это мой дом! — она почти плачет. — Я не могу покинуть Элизиум.

— Это твой выбор, — спокойно отвечаю я. — То, что ты делаешь сейчас, не входит в мои обязанности.

— Уходите, — приказывает Дэйн. — Этот разговор окончен. Никогда больше не связывайтесь с моей женой.

Мама в панике оглядывает комнату, словно ища союзника.

Никто не выходит вперед, чтобы защитить ее.

Ее репутация разорвана в клочья, и она больше никогда не встретит радушного приема в обществе Чарльстона. Особенно после этой публичной вспышки гнева.

Я заглядываю в свое сердце и обнаруживаю, что не испытываю ни малейшего мстительного удовольствия от ее полного опустошения. Все, что я чувствую к ней, — это сострадание и даже немного жалости.

Рука Дэйна обвивается вокруг моей талии, и я прижимаюсь к нему, когда моя мать разворачивается и убегает.

Теперь я со своей семьей, и женщина, исчезающая во влажной ночи, больше никогда не побеспокоит меня.

20

ЭБИГЕЙЛ

Когда мы возвращаемся в наш дом, я ожидаю, что Дэйн отнесет меня в нашу спальню. Но, к моему удивлению, мы направляемся в домашний тренажерный зал в нашем законченном подвале.

— Что мы здесь делаем? — спрашиваю я.

Он издает низкое, сексуальное гудение. — Ты полетишь для меня сегодня вечером, голубка.

Мы спускаемся по лестнице, и я в замешательстве оглядываю зал. Первое, что я замечаю, это отсутствие боксерской груши Дэйна. На его месте с потолка свисает большое металлическое кольцо, а прямо под ним расстелен толстый борцовский мат. На ковре разложено несколько толстых мотков