Подменная невеста графа Мелихова - Лина Деева

class="p">Это оказался портрет старой барыни в одеянии прошлого века. Черногорцев даже припомнил, что видел его, когда приезжал к прежней владелице. Только висел он на стене в гостиной — что же, убрали после смерти хозяйки?

«Не имеет значения. Здесь он мне тоже не нужен».

Черногорцев вернул покрывало на место, поднял портрет и только подошёл с ним к двери, собираясь выставить в коридор, как в комнату со стуком вошла давешняя прислужница.

— Вот барин. — Она продемонстрировала изящный ампирный стул. — Куды ставить?

— Пока в сторону, — небрежно указал Черногорцев. И когда девка послушно опустила стул на пол, всучил ей портрет. Велел: — А это унеси. Да подай ужин, и поживее!

— Слушаюсь, барин!

Прислужница исчезла за дверью вместе с портретом, и Черногорцев невольно почувствовал облегчение. Хотя что такого? Обычная мазня — небось кому-то из местечковых художников заказывали.

Он передёрнул плечами и решительно переставил стул в центр комнаты. Нечего забивать себе голову ерундой, надо готовиться.

С этим соображением Черногорцев водрузил на стул свою сумку, открыл её и принялся поочерёдно извлекать необходимую бутафорию.

Когда прислужница (крайне нерасторопная девица, кстати!) принесла поднос с холодным пирогом, мясом, овощами и кружкой кваса, она даже ойкнула, войдя в комнату.

— Не опрокинь смотри! — прикрикнул на неё Черногорцев. — И за линии не заступай, коли беды не хочешь!

— Не-не, барин, вы что! — затрясла головой девка. — Да я, да даже краешком не задену!

И бочком, вдоль стены обходя начерченную мелом гексаграмму в круге, подобралась к ближайшему окну. Водрузила поднос на подоконник, ещё раз пролепетала: «Вы, барин, не серчайте, ежели чего не так!» — и почти бегом бросилась из комнаты.

«Отлично!» — довольный произведённым впечатлением Черногорцев потёр ладони. Окинул взглядом гексаграмму: загляденье получилось! И символы непонятные, и сложная, и стул в центре не стулом, а троном смотрится. Вот только дура-девка своими лаптями внешний круг чуть затёрла-таки. Ну ничего, он поправит, когда будет расставлять свечи и пирамидки из минералов.

А потом останется только дождаться полуночи. Черногорцев вспомнил лежавшие на дне саквояжа «завывающую трубу», «стучалки», «хохотун» и «глас Божий» и расплылся в многообещающей улыбке.

Сегодняшний спектакль получится на славу.​

Глава 44

Черногорцев отужинал, выставил поднос за дверь и вольготно расселся на стуле. День почти догорел, и в комнате царил полумрак, однако зажигать свечи пока было рано. Потому Черногорцев достал из саквояжа небольшой переносной фонарь и потрёпанную книжонку в обложке без надписей и в желтоватом свете принялся читать купленный по случаю бульварный роман.

До полуночи оставалось около трёх с половиной часов.

Трудно сказать, была ли скучна повесть о незаконнорождённом сыне, или Черногорцеву в принципе не терпелось приступить к осуществлению плана, но он то и дело отвлекался от чтения. Поглядывал на часы, прислушивался к усадебным звукам, прикидывал, не начать ли пораньше. Кругом же стояла тишина, столь полная, что казалось, будто уши заткнуты ватой. И именно потому Черногорцев невольно вздрогнул, услышав звук.

Тихое поскребывание, словно мышь в стене.

Он недовольно поморщился: вот же барыня! И впрямь до разрухи дом довела! А могла бы сыром в масле кататься, умей использовать данное имению от природы.

Снова поскреблись — теперь понятно, что в углу, — и Черногорцеву захотелось что-нибудь бросить в ту сторону. Однако он себя остановил: нечего шуметь без толку. Убрал книгу в саквояж и занялся заранее расставленными по полу свечами.

Вскоре комнату осветила дюжина толстых восковых свечей, придавая ей таинственный вид. Черногорцев погасил более ненужный фонарь, поправил пирамидки из шести минералов и окинул картину придирчивым взглядом. Жаль, что он позабыл раздобыть ладан, но в целом гексаграмма выглядела вполне эзотерично.

«Без пяти одиннадцать. — Черногорцев сверился с часами. И вдруг нахмурился: — Подождите. В прошлый раз они столько же показывали!»

Потряс часы, поднёс к уху: так и есть, стоят! А ведь заводил он их аккуратно и ежедневно, и сегодняшнее утро не было исключением. Неужели вздумали сломаться?

«И как же теперь понять, что пора?» — Разумеется, спектакль не был привязан ко времени, но начало в полночь было бы самым эффектным.

Снова заскреблась мышь (уже в другом месте), и до слуха долетело приглушённое: «Бом-м! Бом-м! Бом-м!»

Он машинально сосчитал удары: двенадцать. Значит, можно приступать, вот только почему раньше не было слышно боя часов?

«Неважно».

И Черногорцев полез в саквояж за «завывающей трубой».

Её устройство он подсмотрел в театре, куда на несколько месяцев специально устроился работником сцены. Немного доработал под свои нужды, и вуаля! Теперь с виду обычная дудка могла издавать вой разной степени душераздирающести.

Черногорцев сел на стул, приложил дудку к губам и издал пробное завывание, пока тихое.

Идеально.

Он дунул посильнее и специально оборвал вой на полузвуке. Немного выждал, набрал в грудь побольше воздуха, но не успел дунуть в дудку, как услышал приглушённое «У-у-у-у!».

«Это ещё что такое?»

Черногорцев уставился на инструмент в руке, а где-то (как будто за стеной) уже явственнее завыло:

— У-у-у!

«Так у них всё же есть собака! — сообразил Черногорцев. — Ладно, возьмём другой инструмент. А то спишут всё на неё, и эффект смажется».

Разумное и будничное объяснение отчего-то прозвучало фальшиво, но Черногорцев решил не обращать на это внимание. Убрал дудку, но только задумался, что взять следующим: «стучалки» или «хохотун», как что-то ударило в окно.

Негромко и дробно, словно горсть песка кинули, но Черногорцев едва на месте не подпрыгнул от неожиданности. Резко обернулся и увидел в чёрном стекле отражение комнаты: горящие свечи, стул, себя…

Внезапно лицо оконного доппельгангера исказилось и превратилось в жуткую рожу висельника: опухшую, с выпученными глазами и вывалившимся изо рта толстым языком.

Как он не заорал в тот момент, Черногорцев не смог бы сказать. Однако назад шарахнулся, и стул, который неудачно зацепил при этом, грохнулся на пол.

«Свят-свят-свят!»

Черногорцев поймал себя на том, что уже занёс руку для крестного знамения, и поспешил её опустить. Набрался смелости, снова глянул в чёрное зеркало окна, но увидел лишь обычного себя, пусть и явно перепуганного.

«Приблазнилось. — Черногорцев подрагивающими руками поднял стул. — Ерунда. Сейчас продолжу».

Бездумно скользнул глазами по комнате и икнул.

Глава 45

Завешенный тканью портрет стоял ровно в том месте, откуда Черногорцев его взял и отдал