Тебя одну - Елена Тодорова

Как чертов метеорит, взрывает все и сразу.

А у меня ни брони, ни отступных. Только я, она и ебаное ощущение, что за это действо кто-то очень тупой отдаст душу.

Все планеты в сходку идут. Конец Вселенной дышит в спину.

Свисающий, как утяжеленный боевой молот, полуэрогированный член уверенно набирает вес и выстраивает курс на подъем. Мощь такая, что кажется, выбьет, на хрен, из бытия. Тянет люто. Душу стон, как сраный баг — до треска в челюсти.

Уф, че за номер? Картина маслом, бля.

Ошарашенная зрелищем ведьма непривычно мила в своей растерянности.

Жгучая, как удар стальной бритвы, резь по горлу. И по венам уже хлещет яд зашкварной ревности.

— Хватит колотить схемы, Шмидт. Цирк закрылся, — давлю, зло перетирая зубами. Приземлившаяся на ее голову пятерня без церемоний толкает к паху. — Показывай, как тебя, блядь, выдрессировали. Пора отрабатывать.

Хуй знает, на самом деле, на что я рассчитываю... Транзитом тело Фиалки проехать? В нашей жизни, конечно, немало паранормальной дичи, но без физического контакта кого бы то ни было выебать — из разряда фантастики, с которой не справится даже Марвел. А как этот физический выдержать, если у меня только от соприкосновения члена с лицом ведьмы падают шторы? А уж когда она ловит дубину рукой… Едва не откусив себе язык, будто поймав отдачу, отстреливаю тазом назад. Полностью отстраниться возможности нет — Шмидт с коварной улыбочкой удерживает важнейшую часть моего тела.

Снизу вверх смотрит, а накрывает демоница взглядом, словно огненная волна поднялась из пекла. Окутывает, сковывает, замыкает в коконе жара.

— Цирк, может, и закрылся, а клоун в роли главного гондона остался, — решетит Фиалка с издевкой.

И тут же, глядя мне в лицо, запускает преступную дрочку. Выверенно, методично, с дьявольской сноровкой, будто намерена высечь из моей плоти искры.

Мозг заблокирован. Хребет обесточен.

Ноги подкашиваются. Сука, не рухнуть бы на ровном месте.

Все тело в состоянии лютого накала. Мышцы на грани разрыва. Перед чертовым взором мерцают слепящие, как блики от сварки, вспышки. Из сдавленной глотки толкается рваный хрип.

— Уже трясешься, Люцифер? — шепчет гадина, курнув запах моей крови.

Прожигая ситуацию, бешусь, потому как все это уже слабо походит на черный оброк.

Чистый рэкет.

Пальцы ведьмы выкручивают из моего члена арматурину. Двигаются с таким, блядь, остервенением, что меня кидает из края в край — тормознуть замес или, мать ее, разогнать до предела.

Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы… Блядь. Это не хохма. Это наша галлюциногенная реальность.

Стиснув зубы, яростно сгребаю волосы Фиалки в кулак. Натягиваю так, что магнетические глаза мокнут. Но даже эта влага не гасит разряды внутреннего электричества, которое тотчас прошивает нас двоих.

— Просто забыл, какая ты притрушенная, — шиплю сквозь зубы.

— Значит, выдержишь? — усмехнувшись, дразняще скользит по убийственно-соблазнительным губам языком.

Ответа нет. Мой мозг сгорает на хрен.

Стягиваю волосы Шмидт в хвост и тяну ее вниз, толкая эти чертовы губы к своим яйцам.

— Лижи, — командую коротко и жестко.

Фиалка — не цветок. Сейчас официально: она, блядь, хищник.

Улыбнувшись шире, подмигивает, стерва.

И…

Вытянув свой змеиный язычок, со вкусом выписывает на моей мошонке сатанинские узоры. В какой-то момент бьет… Явно с какой-то техникой, двигаясь, сука, как чертова кисточка. Потом снова скользит. Расчетливо пробирается к самому центру моей гребаной вселенной.

Страстная. Нежная. Ядовитая. Охуенно опасная.

Ни на какой акт подчинения эта шизанутая сцена не тянет. Это, мать вашу, охота.

Сука, чем я думал? Фиалка всегда несла вечное проклятие.

Вот и сейчас, вопреки горящей между нами ненависти, работает на полную ставку. Не прекращает ведь дрочить базуку. Мои чертовы яйца поджимаются, пресс одуряюще сокращается, паховую зону простреливает током, из налитой пульсирующей кровью шляпы выступает предэякулят.

Мать вашу… Рельсы… Шпалы… Ш-шпалы…

Если не оставлю это, моя трещащая по швам реальность точно разлетится на части.

В животной вспышке усиливаю хватку на волосах ведьмы. Резко тяну назад, заставляя откинуть голову. Без каких-либо церемоний на полном выдохе загоняю дубину ей в рот.

Глубже, чем следовало бы, да.

На хрен баловство.

Это не просьба. Это уже позиция.

Когда головка ударяется в заднюю стенку горла, из глаз Шмидт выливается горячая влага.

Честно? Это не слезы. Это кислота, что разъедает мое желание быть сильным. Но я не имею права включать заднюю. Иначе Фиалка меня сожрет.

Поддав тазом назад, задаю бешеный ритм.

Вперед-назад. Вперед-назад. Вперед-назад.

Никакой, блядь, пощады.

Она давится, захлебывается, бьется в конвульсиях… Мощные вибрации проходят не только по внешней оболочке тела, но и внутри нее. Она рвется. Распадается.

Смотрю на распухшие и мокрые от слюны губы, едва не теряю остатки контроля.

— Прости, великая… — шепчу, разбудив самого опасного из своих демонов.

Того, который готов валятся у ее ног.

Сомкнув веки, свиваю ее волосы в тугой канат. Второй рукой сжимаю напряженную шею. Задевая пальцами челюсть, оттягиваю ее вниз. Действую так, словно она реально станок, нуждающийся в настройке на определенный процесс.

— Дыши. Носом, — рублю тяжело и отрывисто, почти не слыша собственного голоса за оглушительной бомбежкой в голове. — Не. Зажимай. Горло.

Она пытается. Пошла на контакт.

Слышу, как воздух с дребезжащим шумом входит и выходит из нее. Чувствую, как на ладонь, пах, член, яйца и верхнюю часть бедер летят вязкие жидкости. Из-под приоткрытых век вижу, как расширяется ее грудная клетка. Дрожь, конечно, никуда не уходит — выкручивает Фиалку по-прежнему сильно, вишнями сосков будто кто-то жонглировать пытается. Мокрые ресницы бешено трепещут. Воздух переполняют чавкающие, давящиеся, хриплые и хлипкие звуки.

Только когда пульс Лии, который я непрерывно контролирую, начинает грохотать так, будто сердце вот-вот вырвется наружу, отпускаю ее голову, позволяя жадно втянуть воздух. Она практически падает, в последний момент упираясь руками в пол.

Дезориентированная. Трясущаяся. Уязвимая.

И я, блядь… Стою, сука, словно только что вернулся с поля боя. Со шпаги течет, и я уверен, что не все эти жидкости принадлежат ведьме.

Лучше бы Шмидт не смотреть на меня. Но она вскидывает голову и смотрит.

Ее взгляд — не обвинение. Сразу — смертельный приговор.

Без судьи. Без адвоката. Без права на апелляцию.

И я без колебаний подмахиваю, принимая свой крест — ухмыляюсь.

Фиалка подпрыгивает и набрасывается. В ярости лупит меня ладонями. Лупит с такой силой, что, кажется, тонкие руки снимет с петель. Если этого не случится, то трещины в костях еще более вероятны.

Я и без того, будто прогретым маслом, гневом пропитан. Бессильным гневом тяжелого осознания: что бы я ни делал, мне и так не стать для нее героем. Не завоевать даже