Спорим, ты сдашься первой? - Анна Измайлова

— Не отдавай медведя Дэну.

— Какого медведя?

— Он мерзкий.

Я посмотрела на тумбочку, там сидел игрушечный медведь в хоккейной форме. Я тихо рассмеялась.

— Конечно. Он твой.

— Назовем его доцент.

— Почему?

— Чтобы ты любила его тоже.

— Ты после наркоза все еще бредишь.

— Угу.

Он снова уснул, я смотрела на него и думала, что любовь оказалась совсем не такой, как я боялась.

* * *

Поздно вечером Артем проснулся окончательно.

За окном было темно. В палате горела маленькая лампа. Коридор стих. Дэн и Лера давно ушли, оставив еду, воду, зарядку и медведя доцента.

— Ты все еще здесь, — сказал Артем.

— Наблюдательность возвращается. Хороший признак.

— Я люблю тебя.

Я замерла, он сказал это просто.

Сонно, устало, будто не мог держать внутри.

— Ты уже говорил.

— Мало.

Я закрыла лицо рукой.

— Вера.

— Что?

— Если контракт останется… я не приму решение один.

— Это твоя карьера.

— Да. Но ты — моя жизнь.

— Артем.

— Я не прошу тебя ничего обещать. Не прошу ждать, ехать, жертвовать, подстраиваться. Просто… я больше не хочу решать так, будто тебя нет.

Я кивнула.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда и я обещаю не решать за нас обоих, что ты меня бросишь.

Он улыбнулся.

— Это звучит как серьезный прогресс.

— Не наглей, пациент.

— Я раненый. Мне можно.

— Нет.

— Строгая.

Я поправила одеяло, проверила, удобно ли лежит рука, убрала волосы с его лба.

— Ты сейчас опять слишком хорошая, — пробормотал он.

— Привыкай.

— С удовольствием.

Через несколько минут он снова уснул, а я сидела рядом и слушала его дыхание.

Глава 12

Через три месяца после операции Артем Воронцов впервые вышел на лед. Правда, это была простая тренировка.

Врач сказал:

— Десять минут. Легкая разминка. Без бросков.

Реабилитация Артема оказалась отдельным видом ада, не только для него, но и для всех вокруг. Потому что травмированный Воронцов без возможности нормально тренироваться — это не только злой мужчина, это еще и стихийное бедствие в спортивных штанах.

Он бесился, злился, потом пытался делать больше упражнений, чем разрешил врач, и я ловила его в гостиной с эспандером в руке.

— Артем.

— Что?

— Положи.

— Я ничего не делаю.

— Ты жмёшь эспандер.

— Я просто держу.

— В руках?

— Да.

— С напряженной мышцей?

— Она сама напряглась.

— Сейчас я напрягусь и вызову врача с тренером.

Мы учились быть вместе, контракт в Канаде завис, агент звонил, врачи говорили: «посмотрим по восстановлению», тренер говорил: «не торопиться».

Артем иногда сидел ночью на кухне, смотрел в одну точку и молчал.

Хотя комнаты постепенно перестали быть строго «моей» и «его», сначала он оставил у меня худи, потом зарядку, книгу, которую якобы читал, но на самом деле использовал как повод прийти и лечь рядом, а в итоге я однажды проснулась в его комнате в его футболке, и поняла, что спорить с реальностью уже бессмысленно.

Мы жили вместе по-настоящему, ссорились тоже по-настоящему.

— Ты не из-за кофе злишься, — сказал он тогда.

— Из-за кофе!

— Вера.

Он подошел ближе.

— Скажи, — попросил он.

Я стояла на кухне в его худи, с пустой пачкой кофе в руке и вдруг выдала:

— Я боюсь, что ты восстановишься, уедешь, а я останусь здесь с твоими вещами и идиотской привычкой покупать шоколад с фундуком.

Он молчал.

Потом забрал у меня пустую пачку, положил на стол и сказал:

— Тогда давай договоримся: я не оставляю тебя в неизвестности. Что знаю — говорю и всё решаем вместе.

— А если решение будет против твоих желаний?

— Тогда будем орать, плакать, мириться и искать вариант.

Я училась не убегать при первом страхе. Оказалось, любовь — когда оба остаются достаточно близко, чтобы лечить друг друга.

Через три месяца врач разрешил Артему выйти на лед. Через четыре — легкие броски. Через пять — часть тренировок с командой. Через шесть — первый официальный матч после операции.

Финал университетского кубка перенесли из-за серии организационных проблем, и судьба, видимо, решила устроить драматургию лучше Марии Павловны: Артем успел восстановиться как раз к решающей игре.

— Я не буду играть весь матч, — сказал он утром.

Мы стояли на кухне. Он был уже в спортивном костюме команды, волосы влажные после душа, лицо собранное.

Я мазала ему тост арахисовой пастой.

— Ты не будешь играть весь матч, — повторила я.

— Да... Вера.

— Что?

— Я люблю тебя.

Я замолчала, он смотрел серьезно, а потом улыбнулся.

— Это лучший способ остановить мой инструктаж.

Я ткнула в его сторону ножом для масла.

— Используешь любовь как тактический прием?

— Только в критических ситуациях.

— Негодяй.

— Твой.

Я протянула ему тост.

— Ешь.

Он взял тост, но вместо того чтобы откусить, наклонился и поцеловал меня.

— Придешь? — спросил он.

Я подняла бровь.

— Ты правда спрашиваешь?

— Нет. Просто хочу услышать.

— Приду.

— В моем худи?

— Это уже мое худи.

Он ушел на матч, а я осталась на кухне одна и вдруг вспомнила наш первый день.

Пельмени, его голая грудь и мой справочник по биохимии.

Его наглая улыбка.

«Ты кто?»

«Почему ты голый?»

Если бы тогда кто-то сказал мне, что через несколько месяцев я буду стоять на этой же кухне, мазать ему тосты перед финалом и бояться за него так, будто он часть меня, я бы, наверное, вызвала санитаров или администратора.

Хотя администратор уже однажды разрушил мою жизнь и, как ни странно, сделал мне самый лучший подарок.

* * *

Арена была забита.

Я пришла с Лерой за сорок минут до начала, но половина трибун уже ревела, гудела, махала флагами и снимала все на телефоны.

Лера несла два стакана кофе и пакет попкорна.

— Я морально готова страдать, — объявила она. — Если он забьет, я могу заплакать.

— Ты плачешь даже над рекламой корма для котят.

— Там котенок нашел дом!

— Конечно.

Мы сели на привычное место сбоку. То самое, где я когда-то пыталась делать вид, что пришла наблюдать за хоккеем как социальным феноменом.

Смешно.

Теперь я сидела в темно-синем худи Артема с его фамилией на спине и понимала, что никакой социальной теорией это не прикрыть.

Я пришла к нему.

Перед выходом команды я получила сообщение.

Артем:

Ты здесь?

Я улыбнулась.

Я:

Нет. Это галлюцинация в твоем худи.

И убрала телефон. На лед вышли команды.

Шум ударил сразу.

Свет.

Музыка.

Крики.

Фамилии игроков объявляли по громкой связи. Когда назвали Артема, арена взорвалась.

— Номер семь, капитан команды, Артем Воронцов!

Он выехал на лед и я снова на секунду забыла, что умею дышать.