Пленница судьбы - Элиан Вайс

влажными. Она не знала. Она ничего не знала! Отец молчал, мать плакала последние недели перед тем, как за ней пришли, но она списывала это на свою обычную меланхолию. Солдаты ворвались в их дом среди ночи, перевернули все вверх дном, выволокли ее, полуодетую, босую, напуганную до полусмерти — и никто не произнес ни слова о каком-то Эдвине, о каком-то контракте. Никто!

— Я… — начала она, сглотнув вязкую слюну, пытаясь вытолкнуть из пересохшего горла хоть слово. Ее голос прозвучал жалко, надтреснуто.

— Она. Ничего. Не должна. Тебе. Отвечать, — Даркейн прорычал каждое слово отдельно, прерывисто, словно выплевывая яд. Он спустился с последней ступени и теперь стоял между послом и Арией, заслоняя ее собой, как скала. Его аура, черная и багровая, пылала вокруг него, закручиваясь в спирали.

— Я обращаюсь к свободной, благородной женщине, — посол, набравшись храбрости или, скорее, отчаянной наглости, сделал шаг в сторону, пытаясь обойти Даркейна и снова увидеть Арию. И Даркейн замер, скованный яростью и чудовищным, диким страхом. — Которая, по вашим же собственным законам, ваше величество, имеет неотъемлемое право выбора. Если девица Ария, находясь в здравом уме и трезвой памяти, свободной, без магического и физического принуждения, подтвердит перед лицом этого благородного собрания, что вышеупомянутый договор был заключен без ее ведома против ее воли, мой господин готов великодушно…

— Ничего он не готов, — голос Даркейна стал тихим. Обманчиво мягким, как шепот, как шелест шелка перед смертельным ударом кинжалом. Этот тон Ария научилась распознавать очень быстро. Это был не гнев. Это был приговор. — Последний раз говорю, посол: убирайся. Или тот факт, что ты являешься дипломатом, не спасет тебя. Ты останешься здесь навсегда. Вмурованным в стену этого зала как напоминание о глупости твоего короля.

Посол побледнел еще сильнее — теперь его лицо было белее мела, — и наконец инстинкт самосохранения победил дипломатическую наглость. Он скомкал пергамент, отвесил короткий, почтительный, на этот раз совершенно искренний поклон и попятился к выходу, пятясь, как нашкодивший слуга, не сводя своих бледных глаз с Арии до самого последнего момента, пока тяжелые створки дубовых дверей не захлопнулись за ним с глухим, роковым стуком.

Тишина, навалившаяся на зал после того, как стихло эхо от закрывшейся двери, была хуже любой брани. Она была ватной, плотной, звенела в ушах. Ария закрыла глаза, пытаясь перевести дыхание, чувствуя, как дрожат колени. Она не знала. Она правда не знала. Ее отец… как он мог? Как он мог так с ней поступить? Мысли кружились в голове бешеным хороводом, и ее начало подташнивать. И в этот момент, когда она хотела опереться рукой о стену, чтобы не упасть, она почувствовала, как стальная хватка сжимает ее запястье.

— Ты идешь со мной. Немедленно, — голос Даркейна прозвучал у самого уха. Он не смотрел на нее. Он смотрел вперед, туда, где только что скрылся посол, и в его глазах все еще клубилась Тьма.

Он потащил ее за собой через весь зал, сквозь расступающуюся толпу придворных. Они расходились перед ним, как море перед пророком, боясь даже коснуться краем одежды. Ария спотыкалась, пытаясь поспеть за его широкими, яростными шагами, ее туфельки скользили по мраморному полу, но он не сбавлял темпа, не оборачивался. Его рука держала ее запястье мертвой хваткой, почти до боли.

— Куда ты меня тащишь? Что ты делаешь? — выдохнула она, пытаясь вырвать руку, но тщетно.

Он не ответил. Ни слова. Только его челюсти были сжаты так, что на скулах вздулись желваки. Они пронеслись по бесконечным коридорам, освещенным редкими магическими светильниками, по винтовым лестницам, где гуляло эхо их шагов, по галереям с портретами мертвых королей, которые, казалось, провожали их осуждающими взглядами. Стражники у дверей отворачивались и вжимались в стены, не смея не то что спросить, а даже просто посмотреть в их сторону. Наконец они остановились перед тяжелой, дубовой дверью, украшенной искусной резьбой в виде сплетающихся в битве драконов. Даркейн толкнул ее плечом, и дверь с тяжелым скрипом распахнулась. Он втащил Арию внутрь библиотеки — огромного, многоярусного зала, заполненного тысячами книг.

Дверь за ними захлопнулась с оглушительным грохотом, от которого зазвенели стекла в высоких стрельчатых окнах. Замок врезался в пазы со звуком удара меча о меч — резко, жестко, отсекая их от всего остального мира.

Темнота библиотеки встретила их запахом вековой пыли, старого пергамента, воска и сухих трав. Это был запах знаний и времени, запах тайн. Только лунный свет, серебряный и холодный, лился в высокое, от пола до потолка, окно, отбрасывая длинные, искаженные тени от книжных шкафов на паркетный пол. Даркейн отпустил ее запястье — резко, брезгливо, как будто обжегся о раскаленное железо, — и, не говоря ни слова, отошел к окну, встав к ней спиной. Его плечи под черным бархатом ходили ходуном от тяжелого, сбивчивого дыхания.

Ария растирала покрасневшую, ноющую кожу на запястье, где, она была уверена, завтра проступят синяки, и смотрела в его напряженную спину. Тишина между ними была наполнена недосказанным. И первым ее нарушила она. Ее голос прозвучал тихо, но твердо, без дрожи:

— Ты ревнуешь.

Это не было вопросом. Это была констатация факта, простая и жестокая, как пощечина.

Он развернулся. Его движение было резким, порывистым, как бросок хищника. Лунный свет упал на его лицо, и Ария увидела его глаза. В них горело алое, яростное пламя, ярче, чем когда-либо прежде, — сама магия выплескивалась наружу, выдавая его с головой.

— Ревную? — он усмехнулся, и эта кривая, злая усмешка, полная боли и сарказма, была страшнее крика. — Не льсти себе, девочка. Я не ревную. Я в ярости. В слепой, бешеной ярости! Этот червь, этот слизняк посмел явиться в мой дворец, стоять на моей земле, дышать моим воздухом и заявлять свои права на то, что по праву принадлежит мне!

— Я не вещь, чтобы «принадлежать» тебе, — ее ответ прозвучал, как удар хлыста. Тверже, чем она сама ожидала. Злость на отца, на посла, на самого Даркейна — вся эта гремучая смесь придала ей сил. — Я не земельный надел, не мешок золота и не породистая лошадь, чтобы на меня можно было «заявлять права».

— Не принадлежишь? — он шагнул к ней, и Ария инстинктивно отступила. Не от страха, нет, — скорее, от того первобытного ощущения опасности, которое исходит от разъяренного зверя. — Ты правда так думаешь?

Она отступала, а он наступал — медленно, неумолимо. Его аура, почти видимая в лунном свете, давила