Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер

— Я понял.

— И спать.

Он почти усмехнулся.

— Не думаю, что смогу.

— Это не просьба. Если ты свалишься завтра, мне придется тратить силы на тебя. Я не хочу.

— Суровая забота.

— Расчет.

— Конечно.

Я взяла сухую ткань и повесила у печи.

Некоторое время мы снова молчали. Уже иначе. Не легче, нет. Но между нами впервые не стоял крик, который оборвали пять лет назад. Он все еще был рядом, в углах, под полками, в воде, где мы мыли детскую миску. Просто теперь у него появились слова.

Из лавки донесся тихий голос Тивена:

— Найра?

Я сразу вышла.

Мальчик лежал под прилавком, глаза открыты, чешуя у груди. Рута сидела рядом на полу, скрестив ноги и держа в руках кружку.

— Я здесь, — сказала я.

Тивен посмотрел за мою спину.

Эррен остановился в дверях задней комнаты.

— Он уйдет? — спросил мальчик.

Я не ответила за Эррена.

Эррен сам опустился на корточки там, где стоял. Далеко. Слишком далеко, чтобы дотянуться.

— Если ты хочешь, я выйду на улицу, — сказал он.

Тивен думал.

— Серые там.

— Мои люди тоже.

— Они твои?

— Да.

— А если плохие?

Эррен не дрогнул, хотя вопрос был страшнее любого обвинения.

— Тогда Найра скажет мне, и я уберу их.

Тивен посмотрел на меня.

— Скажешь?

— Скажу.

Он снова посмотрел на Эррена.

— Спать будешь?

Эррен, кажется, не сразу понял.

— Я?

— Ты сказал, если уйдешь, там серые.

Эррен медленно вдохнул.

— Я могу остаться у двери. Если Найра разрешит.

Вот теперь он повернулся ко мне.

Не приказал. Не сообщил. Не решил.

Спросил.

Я посмотрела на лавку.

На дверь с обновленной печатью. На прилавок, под которым лежал ребенок. На Руту, которая делала вид, что рассматривает кружку, хотя слушала каждое слово. На Остана за задней дверью, чей силуэт виднелся сквозь щель. На Эррена у стены, который сегодня впервые сказал вслух то, чего пять лет избегал.

Разрешить ему остаться было опасно.

Не разрешить — тоже.

Тивен ждал моего ответа, но смотрел на дверь. Ему было важно не то, где спит Эррен. Ему было важно, уйдет ли еще один взрослый после того, как сказал “я здесь”.

— На лавке у входа, — сказала я. — Не ближе.

Эррен кивнул.

— Спасибо.

— Это не для тебя.

— Знаю.

Рута поднялась, ворча:

— Значит, дракону лавку, мне кухню, Остану двор, Найре вообще ничего, потому что она, конечно, железная.

— Я посплю на стуле.

— Ты поспишь, когда я скажу.

— Рута.

— Не начинай со мной. Я сегодня видела, как дракон мыл пол. Мир уже и так странный.

Тивен вдруг тихо фыркнул.

Очень тихо.

Почти незаметно.

Но все услышали.

Никто не сказал об этом. Хрупкие вещи нельзя сразу показывать пальцем.

Эррен устроился на лавке у входа. Сапоги снял и поставил у стены, как велела Рута. Оружие оставил снаружи под охраной. Перчатки так и не надел. Лег не полностью — скорее сел, прислонившись спиной к стене, но глаза закрыл.

Тивен долго смотрел на него из-под прилавка.

Потом спросил:

— Он правда не заберет?

Я села рядом на пол, прислонилась плечом к прилавку и почувствовала, как усталость накрывает тело тяжелой тканью.

— Сегодня нет.

— А завтра?

— Завтра спросишь снова.

Он подумал.

— А если я скажу нет?

Я посмотрела на Эррена.

Он не открыл глаз, но я знала: слышит.

— Тогда он услышит.

Тивен молчал.

Потом вытащил из-под одеяла маленький кусок хлеба и положил его на край пола между собой и лавкой у двери.

Не близко к Эррену.

На середину пути.

Эррен не шевельнулся.

Только пальцы на его колене сжались, потом медленно раскрылись.

Тивен спрятался обратно под одеяло.

Я закрыла глаза.

Лавка не стала безопасной. За дверью были люди, которые умели писать угрозы на дорогой бумаге и прятать масло у стен. В Черном Кряже сидел Харвик Морн. Вирна Кресс ехала по дороге с чистыми перчатками и, возможно, уже готовила новую мягкую ложь.

Но в эту ночь дракон спал у порога моей лавки не как хозяин.

Как тот, кого пустили только до двери.

И это было первое правильное место, которое он занял за пять лет.

Глава 11. Дорога к Серому приюту

Глава 11. Дорога к Серому приюту

Тивен проспал почти до рассвета.

Не спокойно. Спокойного сна у него пока не было. Он вздрагивал, сжимал чешую в кулаке, иногда тянул руку к шее, но больше не просыпался с криком и не проваливался в жар. Это уже считалось хорошей ночью.

Я сидела на полу рядом с прилавком и считала его дыхание.

Десять вдохов ровно. Один короткий. Потом снова ровно.

У детей после серого железа тело обманывало внимательного человека. Могло лежать тихо, пока внутри разгорался приступ. Могло плакать, а через минуту уснуть без вреда. Нельзя было верить только лицу, только коже, только дыханию. Приходилось смотреть на все сразу: цвет губ, влажность висков, движение метки под повязкой, температуру пальцев, даже то, как ребенок держит еду во сне.

Тивен держал хлеб.

Не ел. Просто держал кусок в ладони вместе с чешуей, будто одно отвечало за тепло, другое — за то, что его не оставят голодным.

У двери на лавке спал Эррен.

Вернее, пытался. Его глаза были закрыты, но каждый раз, когда Тивен менял дыхание, пальцы Эррена двигались на колене. Дракон слышал сына даже во сне. Или не позволял себе уснуть до конца.

На столе стояла медная шкатулка с ошейником.

Я положила ее на слой соли, закрыла два замка и обвязала проволокой, но все равно чувствовала присутствие серого железа. Не магически. Просто знала, что оно здесь. Иногда знание пахнет сильнее самого металла.

Рута вышла из кухни до первого света.

Волосы у нее были спутаны, фартук надет поверх ночной рубахи, в руках — две кружки с горячей водой и выражение женщины, которой весь мир задолжал нормальное утро.

— Ты спала? — спросила я шепотом.

— Лежала с закрытыми глазами. Для таких времен почти роскошь.

Она поставила одну кружку возле меня, вторую возле лавки у двери. Эррен открыл глаза до того, как она успела отойти.

— Пей, дракон. Вид у тебя такой,