Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер

— Здесь обрабатывали ожоги от ошейников.

Эррен стоял в дверях.

— Детей лечили после того, что сами делали.

— Чтобы они могли выдержать следующий раз.

Он закрыл глаза.

Я положила ложку в отдельный мешочек.

В конце коридора была дверь с внутренним засовом.

Не чтобы закрыть комнату от входящих.

Чтобы закрыть изнутри тех, кто уже вошел.

Остан осмотрел петли.

— Открывали недавно.

— Ломать? — спросил Эррен.

— Нет, — сказала я. — Сначала тихо.

Остан достал тонкий крючок. Работал быстро, без лишнего искусства. Через несколько мгновений засов щелкнул.

За дверью была большая комната.

И белый камень.

Он стоял в центре на низком основании: плоская плита, похожая на стол, с желобками по краям и металлическими кольцами в четырех углах. Камень был не мрамор. Слишком матовый, с серыми прожилками. Такой использовали в старых огневых мастерских: он не трескался от жара, не сразу впитывал кровь и долго держал холод.

У стены стояли пустые стойки.

На полу — белая пыль.

Тивен говорил: белый камень. Холодно. Руки.

Я не смогла сделать шаг.

Не сразу.

Эррен прошел мимо меня.

На этот раз я не остановила.

Он подошел к плите и остановился на расстоянии вытянутой руки. Не коснулся. Только смотрел.

На камне у одного кольца была засохшая полоска темного янтаря.

Детский огонь, вытянутый и загустевший.

У меня зазвенело в ушах.

Остан тихо сказал:

— Найра.

Я заставила себя подойти.

Работа. Сначала работа.

Я вынула медную пластину, провела над камнем. Пластина нагрелась почти сразу. На поверхности выступили пятна: одно яркое, два слабых, несколько почти стертых. Следы огня. Разного. Не только Драугарского.

— Сколько? — спросил Эррен.

— Не знаю. Много.

— Найра.

— Не знаю.

Я сказала резко, потому что иначе голос мог дрогнуть.

На одной из стоек висела полоска тонкой белой кожи. Не человеческой. Перчаточная. От внутреннего шва.

Я сняла ее щипцами.

Запах был слабый.

Белые цветы. Холодное мыло.

Эррен увидел мое лицо.

— Вирна?

— След похож. Не доказательство.

— Дай.

— Нет руками.

Он сдержался.

Я положила полоску в бумажный конверт.

Остан тем временем проверял стены.

— Здесь есть дверь дальше.

За ширмой у задней стены оказался узкий проход. Не на улицу. В маленькую комнату без окон.

Архив.

Или то, что от него осталось.

Полки были открыты, часть бумаг сожжена в металлическом тазу. Но сжигали быстро и плохо. Кто-то забрал верхние папки, выдернул книги из ящиков, но не стал проверять, что упало за нижнюю полку.

Я опустилась на колени.

Пыль забилась в нос. Внизу, между стеной и шкафом, лежала тонкая тетрадь в серой обложке. Без названия. Края обгорели, но середина была цела.

Я достала ее двумя пальцами.

Эррен и Остан замолчали.

На первой странице были номера.

Не имена.

“Объект 4. Искра слабая. Род неизвестен.”

“Объект 5. Огонь нестабилен. Рекомендовано удержание.”

“Объект 6. Серебряная примесь. Перевод.”

Я перевернула страницу.

“Объект 7.”

Рука сама остановилась.

Дата стояла в верхнем углу.

Та самая ночь.

Девятый день после осеннего равноденствия. Пять лет назад.

Я читала медленно, потому что каждое слово хотелось не видеть.

“Объект 7. Мужской. Возраст: один год и три месяца. Родовой огонь Драугар. Прямая линия. Изъятие прошло с осложнениями. В детской устранены два стражника и кормилица. Следы переведены на целительницу Н.Т. Окно использовано как ложный путь. Основной вывоз — нижний служебный ход.”

У меня похолодели пальцы.

Не окно.

Я кричала проверить карниз.

А ребенка вынесли не через окно.

Окно было сценой для меня. Для Эррена. Для совета. Для всех, кто должен был смотреть не туда.

Эррен взялся рукой за край полки.

Дерево треснуло.

— Дальше, — сказал он.

Я перевернула страницу.

“Состояние после перевозки: жар высокий. Ошейник малой меры наложен. Память нестабильна. Приступы при упоминании отца. Рекомендуется не использовать имя.”

Не использовать имя.

Я вспомнила, как Тивен вздрагивал от собственного имени, как Эррен у двери говорил “Тивен”, а ребенок пытался исчезнуть под прилавком.

Я перевернула еще страницу.

Там были схемы метки. Черное крыло. Янтарная точка. Три луча. Нижний отмечен красной чертой.

“Первичное отделение огня не завершено. Тело сопротивляется. Требуется доступ к родовому хранилищу для стабилизации извлеченного фрагмента.”

Эррен произнес очень тихо:

— Хранилище.

— Что?

— Черный Кряж. Старое хранилище под крепостью. Туда имеют доступ только глава рода, старший хранитель и два ключника.

— Харвик.

— Да.

Я перевернула последнюю целую страницу.

Внизу стояла подпись.

Не инициалы.

Не знак.

Полное имя, выведенное сухим уверенным почерком.

“Харвик Морн.”

Под ним — маленькая приписка другой рукой:

“Сопровождающая со стороны Кресс прибыла без опоздания. Перчатки заменить после процедуры.”

Я закрыла тетрадь.

В комнате не осталось воздуха.

Остан первым нарушил тишину.

— Это надо уносить.

— Да, — сказала я.

Эррен не двигался.

Он смотрел на тетрадь.

В его лице было столько ярости, что я боялась не за себя. За бумаги. За стены. За все доказательства, которые еще могли остаться.

— Эррен.

Он не ответил.

— Эррен.

Его взгляд медленно поднялся.

— Не здесь, — сказала я. — Не сейчас. Если ты разрушишь это место, Харвик скажет, что мы нашли пустой дом и принесли подложную тетрадь. Нам нужны бумаги, металл, следы, свидетели. Живые, если остались.

Он дышал тяжело.

— Они держали его здесь.

— Да.

— Под моим именем.

— Да.

— Под моим домом.

— Да.

Он закрыл глаза.

Я видела, как он удерживает себя. Не ради меня. Не ради порядка. Ради Тивена, который ждал в лавке и которому нужны были не обломки приюта, а правда, способная защитить его завтра.

Когда Эррен снова открыл глаза, в них был огонь.

Но уже собранный.

— Берем все.

— Все, что сможем унести.

Остан уже вытаскивал из нижнего ящика обгоревшие листы. Я положила тетрадь в сумку, завернула кожей и закрепила ремнем. Потом забрала полоску перчаточной кожи, образцы пыли с белого камня, кусок бинта с налетом серого железа и маленькую карточку с номером “7”, найденную под столом.

Каждый предмет был сухим, грязным, некрасивым.

И каждый говорил больше, чем любой родовой приговор.

Мы уже собирались выходить из архива, когда я услышала звук.

Не шаг.

Не скрип дерева.

Кашель.

Очень слабый.

Из-за стены.

Я подняла руку, останавливая Остана.

Эррен сразу замер.

— Что? — прошептал Остан.

Кашель повторился.

Детский.

Сухой, сорванный, едва слышный.

Мы посмотрели на заднюю стену архива. Там