Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер

Он сел, взял кружку обеими руками.

— Благодарю.

— Не привыкай. Я добрая только до завтрака.

Тивен под прилавком шевельнулся.

Мы все замолчали.

Мальчик открыл глаза не сразу. Сначала ресницы дрогнули, потом он сжал хлеб, потом попытался понять, где находится. В эти первые мгновения после сна лицо у него всегда становилось пустым. Не детским. Человек возвращался в мир и сначала проверял, не ошибся ли.

— Лавка, — сказала я тихо. — Утро. Дверь закрыта. Рута ругается. Эррен у двери. Остан во дворе.

Тивен моргнул.

— Не ушел?

Он смотрел на Эррена.

Тот поставил кружку на пол.

— Нет.

Тивен подумал.

— Почему?

Вопрос был простой. И страшный.

Эррен ответил не сразу. Правильно сделал. Первые слова после сна дети запоминают крепче дневных.

— Потому что сказал, что останусь.

Тивен изучал его, потом перевел взгляд на меня.

— Правда?

— Правда.

Он снова спрятал подбородок в одеяло.

Не улыбнулся.

Но пальцы, державшие хлеб, чуть разжались.

Утро началось с перевязки.

Тивен позволил вынуть его из-под прилавка только после того, как сам сел и убедился, что дверь закрыта, перчатки Эррена лежат на полке у порога, а чешую никто не пытается отнять. На стол он забрался сам. Ноги дрожали, но он отказался от моей руки и только в последний момент уперся ладонью в край прилавка.

— Я могу, — сказал он.

— Вижу.

Он покосился на меня, проверяя, не смеюсь ли.

Я не смеялась.

Повязка на шее снялась тяжело. Ткань прилипла к краю раны, пришлось размочить ее теплой водой с солью. Тивен стиснул зубы и дышал через нос. На середине дернулся, но “стоп” не сказал.

— Можешь остановить, — напомнила я.

— Быстрее, если не остановить.

— Иногда да. Иногда нет.

Он подумал.

— Сейчас да?

— Сейчас да.

— Тогда делай.

Эррен у двери опустил глаза.

Я заметила, что он сжал кружку слишком крепко, но вмешиваться не стал. Даже не задал вопроса. Вчерашний разговор в задней комнате не сделал его другим человеком. Люди не меняются за ночь. Но некоторые начинают следить за руками раньше, чем ими что-нибудь ломают.

Шея выглядела лучше. Воспаление осталось, но края стали суше. Под кожей еще темнел след металла, и он не уйдет быстро. Возможно, никогда полностью. Метка на груди отзывалась ровнее, хотя нижний луч по-прежнему проваливался внутрь, будто там была вырезана часть огня.

Я обработала рану, сменила повязку, дала Тивену три ложки жидкой каши и две капли горького настоя.

На третью ложку он посмотрел на меня с подозрением.

— Это не каша.

— Каша.

— Там лекарство.

— Да.

— Тогда это лекарство в каше.

— Сильное заявление для человека, который вчера жалел молоко.

Рута у печи фыркнула.

Тивен нахмурился, но кашу проглотил.

Эррен смотрел так, будто это была не ложка каши, а победа в большой войне. Я не сказала ему, что так смотреть не надо. Тивен не видел. Пусть у мужчины будет хоть что-то, за что он не получит сразу удар по рукам.

Остан вошел, когда я убирала миску.

Сапоги у него были в серой глине. Не в обычной грязи Медного Брода — та была темнее, жирнее. Эта глина лежала на подошвах сухими светлыми комьями, будто он шел не по городской дороге, а по старому руслу.

Он поставил у двери свернутый плащ и посмотрел на меня.

— Нашел мальчишек.

— Которые масло прятали?

— Да.

Рута сразу выпрямилась.

— Где?

— В пустом сарае за кожевенным двором. Двое. Третий сбежал. Одному четырнадцать, второму, может, двенадцать. Глупые, голодные, напуганные. Получили по медяку и обещание, что если не спрячут мешок за бочками, их младшую сестру заберут в долговой дом.

Рута тихо выругалась.

— Кто дал?

— Человек в сером плаще.

Тивен под одеялом напрягся.

Я положила ладонь на край стола, не на него.

— Он уже ушел.

Остан кивнул.

— Ушел ночью. Но мальчишки видели, куда. Не по большой дороге. Через восточный скотный путь, потом к низине. Там старая дорога, заросшая. Возчики ее почти не берут.

Эррен поднялся.

— Куда ведет?

Остан посмотрел на него, потом на меня.

— К Серому приюту.

Название прозвучало тихо.

Но Тивен услышал.

Его лицо стало белым, как ткань под моей рукой.

— Нет.

Я сразу повернулась к нему.

— Тебя туда никто не ведет.

Он вцепился в чешую.

— Нет.

— Никто не ведет, — повторила я. — Ты остаешься здесь.

Он смотрел на меня слишком широко.

— Ты пойдешь?

Я молчала на одно дыхание дольше, чем нужно.

И он понял.

— Нет.

— Тивен...

— Нет.

Слово было не просьбой. Приказом испуганного ребенка миру, который слишком часто не слушал.

Эррен сделал шаг и остановился сам.

Я села рядом со столом так, чтобы наши глаза были почти на одном уровне.

— Нужно посмотреть, что там осталось. Если серые ушли этой дорогой, там могут быть записи, следы, вещи. То, что объяснит, что они делали с твоим огнем.

— Они там.

— Возможно. Поэтому я не пойду одна.

— Не ходи.

Мне было проще спорить с Эрреном, чем с этим тихим “не ходи”.

Потому что Эррен требовал из власти, а Тивен просил из страха. Власть можно было оттолкнуть. Страх — нет. Его приходилось брать в руки осторожно, даже если он держал тебя за горло.

— Если мы не пойдем сейчас, они могут все убрать, — сказала я. — Тогда мы не узнаем, кто открывал дверь. Кто надевал ошейник. Кто держал белый камень.

При этих словах его губы задрожали.

Я остановилась.

— Прости. Не надо было так.

— Надо, — сказал он вдруг.

Я замерла.

Тивен смотрел на свои руки. На чешую, хлеб, повязку.

— Надо знать.

Он говорил медленно, как будто каждое слово приходилось вытаскивать через боль.

— Чтобы не вернули.

У меня сжалось горло.

— Да.

— Ты вернешься?

Я могла сказать “конечно”.

Не сказала.

Слишком многие взрослые, наверное, говорили ему “конечно” перед тем, как закрыть дверь.

— Я уйду утром, — сказала я. — Вернусь до темноты, если дорога не будет перекрыта. Если что-то пойдет не так, Рута останется с тобой, Марек будет у кузницы, люди Эррена — на улице, но внутрь никто не войдет без Руты. Остан пойдет со мной. Эррен тоже.

Тивен перевел взгляд на