Кормилица-попаданка. Наследник королевского дракона - Диана Фурсова

Эмма вздрогнула так, будто ей велели держать на ладони живой уголь.

— Я, Ваше Величество?

— Вы знаете башню лучше многих. И сегодня говорили правду.

Няра побледнела ещё сильнее, но выпрямилась.

— Слушаюсь.

Тивира впервые за вечер изменилась в лице. Не сильно, но достаточно: взгляд стал острым, губы сжались, в холодном достоинстве появилась трещина.

— Ваше Величество, я должна быть при наследнике после проверки.

Мивель тут же прижался к рукаву отца.

Рейвард посмотрел на эту маленькую руку, потом на Тивиру.

— Нет.

Одно слово. Без объяснений. Без уступки.

Тивира склонила голову, но Яссена вдруг поняла: старшая хранительница не испугалась так, как должна была бы. Значит, она всё ещё была уверена в чём-то. В Каореле? В записях? В том, что прямого обвинения пока нет? Или в том, что главная нить прячется глубже, чем их сегодняшние находки?

Гарн отступил к двери, пропуская Каореля. Регент поклонился Рейварду, затем Мивелю.

— Ваше Высочество, совет признает ваше усилие.

Мивель посмотрел на него и вдруг тихо сказал:

— Я не для совета старался.

Велт чуть не уронил перо во второй раз.

Печать слова на стене вспыхнула. Чёрная нить вокруг неё, уже обугленная после малого крыла, дёрнулась и стала тоньше.

Каорель улыбнулся.

— Тем любопытнее будет услышать, для кого.

Мивель ответил не сразу. Он посмотрел на Яссену, потом на отца, потом на росток в горшке.

— Для дома.

На этот раз стена ответила вся.

Не ярко, не торжественно, а мягким глубоким светом, как будто за камнем кто-то на миг открыл глаза. Очаг тоже отозвался: пламя не взметнулось, а расширилось, стало ровнее и теплее. Чёрная нить на печати слова съёжилась до тонкого следа, и Каорель впервые не нашёл мгновенного ответа.

Рейвард заметил это.

— В восточную комнату, регент.

Каорель поклонился и вышел.

Тивира последовала за ним, но у двери обернулась. Не к Рейварду. К Яссене.

В её взгляде не было торжества, как в прошлый раз, когда она принесла книгу доступа. Не было и открытой ненависти. Было другое: почти спокойная уверенность, что ночь ещё не закончена.

Яссена запомнила этот взгляд.

Потом дверь закрылась.

И Мивель вдруг стал совсем маленьким.

Он не упал, не заплакал, не пожаловался. Просто плечи его опустились, пальцы отпустили рукав Рейварда, Искра съехала на колени. Золотая чешуйка на ладони потускнела до обычного тёплого блеска. После всего, что он выдержал, ребёнок наконец перестал держаться.

Яссена оказалась рядом раньше, чем подумала.

— Мив?

Он поднял на неё усталые глаза.

— Я показал крыло?

— Да.

— А почему я его не видел?

— Потому что оно было за спиной.

Он нахмурился, и это было так по-детски, что сердце у Яссены дрогнуло.

— Нечестно.

Рейвард вдруг тихо сказал:

— Драконьи крылья часто сначала видят те, кто стоит рядом.

Мивель повернулся к нему.

— А ты видел?

— Видел.

— Оно было большое?

Король помедлил.

Каорель сказал бы “неполное”. Тивира сказала бы “недостаточное”. Совет сказал бы ещё что-нибудь длинное и холодное. Рейвард посмотрел на сына и ответил иначе:

— Оно было твоё.

Мивель подумал. Потом кивнул, будто это оказалось важнее размера.

— Тогда хорошо.

И закрыл глаза.

Яссена успела подхватить Искру, когда птичка соскользнула с его колен. Рейвард подхватил самого Мивеля — осторожно, не сразу уверенно, но без прежней неловкости, от которой ребёнок раньше напрягался. Мальчик не проснулся. Только вздохнул и уткнулся щекой в плечо отца.

В комнате никто не заговорил.

Даже Велт перестал писать.

Рейвард поднялся с сыном на руках.

Сделал это медленно, словно боялся нарушить что-то хрупкое. Яссена вдруг ясно поняла: он, возможно, не держал Мивеля так уже очень давно. Не потому, что не мог. Потому что каждый раз рядом оказывались чужие правила, чужие глаза, чужая уверенность, что наследников не носят на руках.

— Кровать? — тихо спросила она.

Рейвард посмотрел туда, где огромная постель всё ещё стояла слишком широкой, слишком торжественной, слишком одинокой.

— Нет.

Яссена поняла его без объяснений.

— У очага можно устроить место для отдыха. Низкое. Чтобы он видел стену и дверь, если проснётся.

Эмма, ещё не успевшая выйти за Тивирой, быстро вытерла глаза.

— Я принесу малые подушки. Те, что госпожа Тивира велела убрать.

— Принесите, — сказал Рейвард.

Няра почти побежала.

Велт, тихо кашлянув, опустил глаза в книгу.

— Ваше Величество, писать, что Его Высочество уснул после проявления малого крыла?

— Пишите: наследник завершил проверку, сказал, что старался для дома, после чего гнездо ответило светом. Затем ему потребовался отдых у очага.

Велт старательно вывел каждое слово.

Яссена невольно подумала, что эти строки когда-нибудь могут стать важнее многих громких решений совета. Потому что в них Мивель был не слабым, не испуганным, не объектом проверки. Он был ребёнком, который смог сказать, для кого старается.

Для дома.

Когда Мивеля уложили у очага, детская башня стала похожа на настоящую комнату.

Не до конца. Слишком много ещё было холодных углов, тяжёлых штор, старых запретов, чужих записей. Но рядом с огнём лежал ребёнок, укрытый светлым покрывалом. У его руки сидела Искра. На низком столике стоял росток. Дверь была прикрыта, но не заперта. Гарн стоял снаружи. Эмма вернулась из соседней комнаты бледная, но спокойная: Тивира сидела под надзором, молчала и требовала бумагу для объяснения королю. Рейвард велел не давать ничего, кроме чистого листа для собственной записи, и приставил второго стража.

Каорель находился в восточной комнате ожидания.

И это было только “находился”.

Не задержан. Не обвинён. Не лишён права говорить. Просто пока не выпущен за пределы яруса.

Яссена понимала, почему Рейвард действует так осторожно. Чёрная нить на пластине регента была уликой для тех, кто уже видел связь. Для совета — пока только повод для споров. Каорель слишком высоко стоял. Одной вспышки печати, одного раздражения на лице и одной нитки, исчезнувшей в рукаве, мало, чтобы обрушить человека, который годами держал в руках дворцовую власть.

Но достаточно, чтобы перестать считать его просто неприятным советником.

Рейвард стоял у стены с печатями и молчал.

Яссена сидела у низкого столика, перед ней лежала раскрытая книга записей. Велт уступил ей место после того, как у него окончательно затекли пальцы. Теперь он спал на стуле у двери, уткнувшись лбом в сложенные руки. Эмма тихо перебирала детские вещи у комода, хотя делать там было уже нечего. Леди Верена оставалась у окна, рассматривая старый гобелен, снятый со стены.

Ночь медленно входила в башню.

За окнами темнело. Огонь в очаге казался глубже, чем днём. Его свет не просто падал на стены — он будто вспоминал их.