Божье чудовище - Лариса Петровичева

лишь добывала ингредиенты и, возможно, даже не догадывалась, как их потом используют. Но сок плакучей ивы Габриса теперь так просто не достать, а прежний зельевар почему-то не смог работать – за дело взялась несчастная аптекарша, но не приготовила зелья правильно.

И ее убили.

Я снова села на стул, пытаясь успокоиться. Раз эта книга у доктора Броуди, значит, он прочел главу о Сонной Лозе и знает о предках лорда Эшфорда, которые использовали ее на фабриках. И еще смели гордиться, мерзавцы, и рассказывали, как помогают людям!

Раз Божье чудовище ничего об этом не говорил, значит, возможно, все это не имеет значения. Мало ли, что было в прошлом веке? Сонная Лоза считалась забытым зельем, пока не начали насиловать и убивать девушек.

Мне нужно успокоиться.

А еще мне нужно найти какую-нибудь работницу фабрики Эшфорда, бывшую работницу, которая смогла встать на ноги и начать жизнь заново. Найти и поговорить с ней.

***

Когда доктор Броуди вернулся в лабораторию, я без слов показала ему книгу, и он кивнул.

– Да, старое исследование. Научно-популярный труд на грани беллетристики, для развлечения скучающей публики, которая хочет прикоснуться к чему-то мудрому. Доктор Клаус был несколько истеричен в авторском подходе.

Я посмотрела на обложку: автор доктор Клаус Армстронг, под редакцией Невилла Коути.

– Предки лорда Эшфорда использовали Сонную Лозу на фабриках!

Божье чудовище вздохнул.

– В те времена ее не использовал только ленивый. Она считалась легким стимулятором и успокоительным, никакого вреда не приносила, а передозировок старались не допускать.

– Мерзавцы, – выдохнула я, и доктор Броуди понимающе кивнул.

– Около тридцати лет назад активно использовали пенненгиан, Драконью кровь, для облегчения токсикоза у беременных, – сообщил он. – Кому-то везло, но множество детей потом родилось с ужасными увечьями или душевнобольными. Пенненгиан запретили, Сонную Лозу запретили тоже.

– Мало ли что, – пробормотала я. – Запретили официально, а неофициально лорды Эшфорд и дальше ее использовали на своих фабриках. Они вообще платили своим работницам?

Под мантией что-то перекатилось, словно доктор Броуди пожал плечами, и я спросила:

– Как вы? Вам больно?

– Уже нет. Спасибо, что помогли, Флер, но давайте это будет в первый и последний раз. Я не хочу пугать вас или смущать.

Я улыбнулась и указала на книгу.

– Все это пугает меня намного больше. Знаете, я вспомнила кое-что. У того человека, который… в общем, у него была татуировка, вот здесь, – и указала на запястье. – Он был в перчатках и зажимал мне рот, потом перчатка сползла, и я увидела рисунок.

– Сможете вспомнить его? – живо осведомился доктор Броуди, и в его голосе прозвучала нескрываемая тревога, словно он искренне жалел о том, что мне пришлось вспомнить.

– Нет. Просто какие-то линии и завитки, да и видела я очень мало.

– Улика, – кивнул доктор Броуди и прошел к колбе с гветиленом. Зелье в ней обрело фиолетовый цвет, в нем плавали голубые блестки и изредка сверкало золото. Мне страшно захотелось сделать что-нибудь похожее. Что-то намного полезнее зелья от простуды. Доктор Броуди осторожно вытянул пробку, и в лаборатории повеяло тяжелым сильным запахом.

Я замерла, ловя полосу аромата. Так могли бы пахнуть какие-нибудь элитные духи – властью, могуществом, желанием заставить весь мир служить себе.

– Флер? – окликнул доктор Броуди, и я задумчиво поинтересовалась:

– А гветилен всегда так мощно пахнет?

– Нет, это расслоение одного из элементов, синдавана, – ответил Божье чудовище. – Кстати, иногда используется в парфюмерии, в духах и освежителях для дома.

Он сделал паузу и спросил:

– Флер, с вами точно все в порядке?

Я стояла, не зная, что ответить. Почему-то казалось, что в аромате проявляются металлические нотки моей крови и ужаса.

Это был тот самый запах. Господи, тот же самый.

– А этот синдаван не используют в экипажах? – спросила я. – Просто так пахло в том, где…

И не смогла договорить. Сделала несколько шагов, опустилась на стул – на меня вдруг навалилась вся та тяжесть, которая жила во мне с того страшного вечера. Сонная Лоза милосердно притупила мои воспоминания и сделала послушной куклой в чужих руках – но сегодня я узнала Грея, и увидела Марго, и столько всего случилось, что все замки в душе и разуме сломались, и двери распахнулись настежь.

Что-то в душе дрожало и никак не могло остановиться.

– Флер, – жуткая трехпалая рука доктора Броуди прикоснулась к моему плечу, но он, кажется, не заметил этого. Я прерывисто вздохнула, пытаясь совладать с волнением.

– Это все… Господи, это страшно тяжело, – выдохнула я. – Меня вообще никто не слушал. Мне даже плакать не позволяли – нечего реветь, сама во всем виновата. Он ведь не выбрал другую девушку, значит, это я вела себя так, что позволила. Он обратил на меня внимание потому, что я, я сама была распутницей, и он это понял…

– Флер, вы ни в чем не виноваты, – с непробиваемой уверенностью произнес доктор Броуди, и мне вдруг захотелось, чтобы он не убирал руку. Вот эту страшную многосуставчатую руку. – Лин Флоранс Весткотт, вы ни в чем не виноваты. Слышите меня?

Я кивнула. В воздухе таял запах синдавана, и наверняка множество дорогих экипажей в столице напитаны им. А меня бросили на кожаное сиденье…

– Слышу, доктор Броуди. Вы единственный, кто так сказал, – прошептала я, пытаясь справиться с бесконечным горем, которое сейчас поднималось волнами и захлестывало меня с головой. – Остальные считали иначе. Все говорили мне, что теперь ни один достойный человек не встанет рядом с такой грешницей. Что я замуж никогда не выйду, что от меня шарахаться надо, как от чумной!

Я помнила каждого, кто так сказал. Никогда не забыла бы ни одного лица – и кивала, соглашаясь, потому что спорить и сопротивляться было бесполезно. Однажды я попробовала, и стало только хуже.

– Это неправда, – резко ответил доктор Броуди и торопливо добавил так, словно сам боялся своих слов, но не мог не сказать их: – Если бы я был не я, а самый лучший, самый достойный человек, то сию же минуту просил бы руки вашей.

Я замерла так, будто Божье чудовище меня ударил. В ушах поднялся звон и стих, закружилась голова, и в животе разлился холод, и я машинально прижала к нему руку, не в силах поверить.

Невозможно. Просто невозможно.